Христовщина и скопчество в историко-культурном контексте

А.А.Панченко


ПРОИСХОЖДЕНИЕ ХРИСТОВЩИНЫ: СПОРЫ И СОМНЕНИЯ



В 1667 году, после известного “собора патриархов”, наложившего клятвы на старообрядцев и одновременно осудившего Никона, началась новая эпоха в религиозной истории России. В течение трех последующих столетий социальные, идеологические и богословские приоритеты отечественного православия неоднократно менялись коренным образом; нередко перемены затрагивали не только институциональные особенности официальной церкви, но и глубинные основы традиционных религиозных практик, порождая причудливые феномены как “элитарной”, так и “простонародной” культуры.
Однако собор 1666—1667 годов лишь поставил точку (или, вернее, запятую) в процессе религиозного и культурного брожения, охватившего Россию в XVII столетии. Именно в течение этого века страна сталкивается с новыми для русской культурной традиции явлениями: религиозным сектантством, массовыми социально-утопическими и эсхатологическими движениями, политическим и религиозным самозванством. Предшествующие поколения русских, в отличие от обитателей Западной Европы, ничего подобного не знали[1]. Отечественные “ереси” XIV и XV вв. — “стригольников” и “жидовствующих” — не сравнимы ни с современными им европейскими религиозными движениями, ни с русским сектантством XVIII — XIX веков. Даже то малое, что мы знаем о стригольниках и жидовствующих, не позволяет говорить об этих ересях как о крупных движениях, оказавших сколько-нибудь заметное влияние на последующую историю русской религиозной культуры.

Эта ситуация во многом обусловила то недоумение, которое высказывали исследователи по поводу появления русского мистического сектанства рубежа XVII — XVIII вв., а именно — ранней христовщины.[2] Одни хотели видеть здесь западное влияние. Еще во времена хлыстовских процессов первой половины XVIII в. эту секту сочли “квакерской ересью”.  Н. В. Реутский предполагал, что одним из главных источников христовщины было учение немца Квирина Кульмана — силезского мистика, в 1689 г. приехавшего с хилиастической проповедью в Москву и сожженного 4 октября того же года вместе со сподвижником Конрадом Нордерманом[3]. По мнению исследователя, “фантастическая жизнь”, “таинственное учение” и публичная казнь немецкого ясновидца составили “обильный материал для толков, которые возникли вслед за этим в Москве между низшим слоем монашествующих и находившимися в Москве же последователями Капитона Костромского и Даниила Викулова Поморского. <...> Эти-то толки и привели Москву к хлыстовщине: вместо кульмановских хилиастов-иноземцев явились наши русские хлысты или Люди Божии”[4]. Хотя предположение Реутского о связи хлыстовской традиции с движением Капитона и аскетической практикой старообрядцев-поморцев представляется справедливым, нет никакого сомнения, что в отношении Кульмана исследователь ошибался: учение силезца не имело заметного влияния на религиозные умонастроения москвичей; да и первые известия о движениях, близких к христовщине, появляются еще за двадцать лет до его приезда в Россию.[5] Столь же мало обоснованы идеи И. М. Добротворского и В. Н. Перетца, писавших о христовщине как о результате распространения традиций западноевропейских еретических движений эпохи средневековья и Нового времени.[6] Первый из них преимущественно основывался не на документальных материалах, а на собственных домыслах, тогда как второй исходил из ложной посылки о свальном грехе и кровавых жертвоприношениях, свойственных культовой практике хлыстов (см. ниже). Наконец, очевидно не правы исследователи, писавшие о связи “русских тайных учений” с богомильством (к ним, например, относится П. И. Мельников-Печерский[7]). Дело в том, что историко-культурное значение богомильства и, в частности, его влияние на русскую религиозную культуру очень часто преувеличивались отечественной наукой второй половины XIX и начала XX вв. В действительности мы не располагаем никакими данными о сколько-нибудь существенном развитии этого религиозного движения в Древней Руси и уж тем более о сохранении гипотетического “богомильского учения” вплоть до XVII в. По сути дела, и “богомильство” (resp. “манихейство”, “павликианство” и т. п.), и “финско-славянское” “волшебно-кудесническое миросозерцание”, из которого пытался выводить христовщину А. П. Щапов,[8] являются специфическими научными конструктами, призванными маркировать некую таинственную область религиозных практик, коренным образом отличающихся и от официальной доктрины русского православия, и от крестьянских верований, и от так называемого “славянского язычества”.


Все эти малоправдоподобные и бездоказательные рассуждения связаны с одной и той же проблемой: их авторы никак не могли представить себе, что христовщина зародилась на русской почве и исходит из традиционных религиозных практик русских крестьян и горожан XVII в. Дело, конечно, и в незнании самих этих практик, и в том преувеличенном внимании к институциональным формам религии, о котором я писал в предыдущей главе. В дальнейшем я постараюсь показать, что исследование фольклора христовщины и скопчества дает все основания говорить об их неразрывной связи с русской религиозной традицией и об отсутствии каких-либо существенных западных влияний. Ближе всего к пониманию этого подошли Н. И. Барсов, писавший о самобытном характере христовщины, о ее связях с крестьянскими мистико-аскетическими традициями и религиозным движением Капитона Даниловского,[9] а также П. Н. Милюков, указавший на тесную связь русского мистического сектантства с радикальными направлениями русского старообрядчества и, в частности, с беспоповщиной.[10]

Необходимо, однако, подчеркнуть, что речь идет не о стабильной религиозной организации с отчетливой институциолизованной догматикой, а об определенном типе культовой практики и связанных с ней фольклорных формах. Вполне резонно следующее замечание М. Б. Плюхановой: “...На самых ранних стадиях существования, в XVII в., христовщина была столь же мало обособлена и определена в интеллектуальном отношении, как и все прочие народные движения, сопровождавшие раскол. Выделение христовщины как отдельной секты для XVII века неправомерно, так как само понятие секты неприложимо к народной жизни этого времени”[11]. В то же время можно назвать один из наиболее вероятных источников христовщины XVII в. Это учение старца Капитона Даниловского, чье влияние на раннее хлыстовство в той или иной степени признает большинство исследователей русских мистических сект и раннего старообрядчества.

Известия исторических источников о Капитоне отрывочны и противоречивы. Столь же противоречивы мнения исследователей, писавших о его жизни и учении.[12] В. С. Румянцева, специально рассматривающая эти вопросы, полагает, что самое важное в ереси Капитона — это ее противоцерковный характер, выражающийся в отрицании “института священства и некоторых таинств, но поскольку сохранялся авторитет “Священного писания”, это был протест против феодально-иерархического строя церкви”[13]. Мне, однако, этот вывод кажется весьма надуманным: в данном случае рассуждения В. С. Румянцевой основаны не на фактических данных, а на общей топике советской историографии. Кроме того, вопрос о специфике капитоновского учения затемнен стремлениями к обобщенному описанию еретических учений XVII в., в равной степени присущими и старообрядческой, и официальной традиции. Наиболее справедливым все же представляется мнение С. А. Зеньковского, согласно которому главной чертой ереси Капитона был радикальный аскетизм, основанный на крайних эсхатологических настроениях.[14]

Точная дата рождения Капитона неизвестна. Что до его смерти, то, скорее всего, она последовала в первой половине 1660-х гг.[15] Капитон родился в дворцовом селе Даниловском Костромского уезда и, по-видимому, еще в юности постригся в монахи. В 1620-х гг. он жил в пустыни на Ветлуге, затем основывал скиты на реке Шуе и около села Даниловского. В последнем месте он устроил две пустыни — женскую и мужскую. Вплоть до конца 1630-х гг. Капитон поддерживал хорошие отношения с правительством. Зеньковский, основываясь на сообщении Семена Денисова и царской грамоте 1634 г., полагает, что Капитон был приближен ко двору и лично знал Михаила Федоровича[16]. Однако в 1639 г. старец был арестован по обвинению “в неистовстве” и сослан в Тобольск, “откуда совершил побег в родные края”[17]. До начала 1650-х гг. Капитон продолжал подвизаться в костромских лесах, затем ушел на юг — сначала в окрестности Шуи, а потом в Вязниковские леса. Судя по всему, эти места и стали его последним пристанищем.

По справедливому замечанию С. А. Зеньковского, нам известно лишь “практическое применение доктрины” Капитона[18]. Более того, вряд ли следует думать, что учение старца имело сколько-нибудь пространное теоретическое обоснование. Попытки говорить о влиянии на Капитона более ранних еретических учений[19] или современных ему европейских реформационных идей[20] кажутся необоснованными. Что до обрядовой практики Капитона и его учеников, то она, как уже было сказано, характеризуется крайним аскетизмом. Сам старец носил каменные вериги весом в три пуда (то есть около 50 кг), спал, подвешивая себя за пояс ко вбитому в потолок железному крюку, соблюдал строжайший пост. Пустынники постились даже на Рождество и Пасху (вместо красных пасхальных яиц Капитон предлагал братии “червленные” луковицы), а по средам, пятницам и субботам вовсе воздерживались от еды. С течением времени Капитон полностью отказался от участия в церковной жизни и даже перестал принимать причастие. “Он критиковал поклонение некоторым иконам, например — иконе Христа в ризах архиерея, и Богородице в царских одеждах. Вообще, он совсем не признавал новых икон, написанных под западным влиянием и изображавших Христа более реалистически и менее абстрактно-идеографически, чем древнерусские иконы”[21]. Есть некоторые основания полагать, что Капитон неортодоксально толковал догмат Троицы: “яко бы отец посылает, а сын не ведает”[22].

Вряд ли следует думать, что антицерковные тенденции капитоновского учения были следствием какой-либо последовательной социальной программы. “Настроения старца несомненно отражали мрачные рассуждения об антихристе, которые стали так популярны сначала в Западной, а со второй четверти столетия и в Московской Руси”[23]. Столь же несомненно, что ересь Капитона была связана с общими апокалиптическими настроениями эпохи. Уход в лесные пустыни и крайний обрядовый аскетизм были одной из возможных форм такого “эсхатологического поведения”.


“ЛИТУРГИЯ ПОДРЕШЕТНИКОВ”


Трудно сказать, прямым или косвенным было влияние Капитона на христовщину. Привлечение официальных документов здесь бесполезно, так как уже “ко времени Соловецкого осадного сидения под “капитонами” понимались вообще простолюдины, оторвавшиеся от официальной церкви”[24]. Можно предполагать, что проповедь Капитона — а она была обращена прежде всего к крестьянам — породила ряд раскольничьих общин, объединенных эсхатологическими настроениями, отторжением от церковной обрядности и тягой к ритуальному творчеству. Так, митрополит сибирский и тобольский Игнатий в одном из своих посланий (1696) сообщает о секте “подрешетников”, основанной одним из последователей Капитона в Костромском Поволжье — “в уездех Кинешемских и Решемских и на Плесе”. Сектанты не имели духовных отцов, и отрицали все церковные таинства. Заменой православного богослужения им служил следующий весьма своеобразный обряд:


Сии же, рекомии подрешетники, имаху у себе учителя некоего поселянина, прозванием Подрешетника. <...> Девку убо видением некую собою избравше и в подполие избы своея введше и нарядивше в платие каковое цветное. И оная девка... изыдет у них из того подполия, сиречь из голбца, на скверной своей главе носящи решето: в том же суть ягоды, изюм глаголемыя, и покрыто суще каковым покровцем. И изшедши глаголет к собравшимся сообщником их, якоже нашы пресвитери на святом великом входе в Литургии со Святыми Тайнами: Всех вас да помянет Господь Бог в царствии своем, всегда, и ныне, и присно, и во веки веком. Они же рекут: амин. И сице проклятая, подобящися священником, глаголет трижды. И потом дает им то богохулное приношение, вместо причастия Святых Таин. Егда же того их волхованнаго общения ягод аще бы кто вкусил, абие тако желателне смерти себе будет радети, аще самосожжением, или удавлением, или утоплением, яко во изступлении от истиннаго разума.[25]


Сообщение о том, что секта подрешетников была основана последователями Капитона, вполне правдоподобно: ее адепты обитали в непосредственной близости от мест, где старец подвизался с 1630-х по 1650-е гг. Кроме того, обряды подрешетников согласуются с внецерковной и эсхатологической традицией капитоновского учения. С другой стороны, описанная Игнатием и Димитрием Ростовским ритуальная практика отчасти близка и обрядам ранней христовщины.

Культ подрешетников особенно интересен смешением канонической церковной обрядности и традиций народной религиозности. Митрополит Игнатий совершенно справедливо полагал, что описываемый им обряд изображает великий вход — начальную часть литургии верных, следующей за литургией оглашенных. Последняя оканчивается тем, что дьякон повелевает оглашенным удалиться из храма. Затем следуют две кратких ектении и поется Херувимская песнь (“Иже херувимы тайно образующе...”). После (или во время) пения Херувимской и совершается великий вход, когда честные дары переносятся с жертвенника на престол. Дьякон, несущий на главе дискос, и священник с потиром выходят из алтаря северными дверями и, остановившись на солее, произносят молитву за всех присутствующих (“Всех вас православных христиан да помянет Господь Бог во царствии своем, всегда, и ныне, и присно, и во веки веков”). Затем дары поставляются на престоле на развернутом антиминсе и покрываются воздухом, а царские врата затворяются и закрываются завесой. После этого следуют богослужебные действия, приготовляющие верующих к освящению даров, сама евхаристия и причащение священнослужителей и мирян.

Очевидно, что обряд подрешетников имитирует именно начало литургии верных. “Девка”, выходящая из голбца, исполняет роль священника, решето заменяет дискос, а изюм — лежащие на нем просфоры. Однако причем здесь подполье, решето и изюм? И почему изображается именно великий вход?

Одним из первых попытался интерпретировать это сообщение митрополита Игнатия П. И. Мельников-Печерский. В статье “Белые голуби” он пишет: “Главное, годовое радение бывает... около Троицына дня. В то время в иных, весьма, впрочем, немногих кораблях (т.е. хлыстовских общинах. — А.П.) хлысты, радея, поют песни, обращенные к “матушке сырой земле”, которую отождествляют с Богородицей. Чрез некоторое время богородица, одетая в цветное платье, выходит из подполья, вынося на голове чашку с изюмом или другими сладкими ягодами. Это сама “мать сыра земля” со своими дарами. Она причащает хлыстов изюмом, приговаривая: “даром земным питайтесь, Духом Святым услаждайтесь, в вере не колебайтесь”, потом помазывает их водою, приговаривая: “даром Божьим помазайтесь, Духом Святым наслаждайтесь и в вере не колебайтесь””. К этому пассажу автор сделал следующее примечание: “О причащении изюмом “матерью сырою землею” не упоминается ни в одном из известных нам следственных дел, хотя люди божьи из этого обряда не делают большого секрета”.[26]

Несмотря на категорический тон, сообщение Мельникова вызывает большие сомнения. Во-первых, среди известных мне радельных песен русских сектантов-мистиков нет ни одной, обращенной к “матушке сырой земле”. “Роспевцы” о Богородице, собранные в сборнике Рождественского и Успенского, ни разу не упоминают матери земли.[27] Единственное песнопение хлыстов и скопцов, где постоянно встречается образ “матушки-кормилицы сырой земли” — это т. н. “начальная молитва” (“Дай нам, Господи, к нам Иисуса Христа...”), играющая чрезвычайно важную роль в экстатической радельной практике. В ней же упоминается и Богородица, однако она вовсе не отождествляется с матерью землей: образ “матушки сырой земли” в “начальной молитве” непосредственно связан с эсхатологическими мотивами, отразившимися, в частности, в русских духовных стихах о страшном суде и о плаче земли (см. об этом ниже, в главе 3). Вполне возможно, что Мельников имел в виду именно это песнопение, однако истолковал он его совершенно неправильно. Во-вторых, несколько настораживает та точность, с которой свидетельство Мельникова воспроизводит сообщение митрополита Игнатия. Между двумя описаниями одного и того же обряда лежит полтора столетия; при этом детали его практически не изменились. Однако, согласно документальным свидетельствам XVIII в., ритуалистика христовщины могла претерпевать существенные перемены даже в течение нескольких десятилетий. Наконец, вызывает сомнения и оговорка, вынесенная исследователем в примечание. Дело в том, что достаточно часто под видом подлинных сведений о хлыстах или скопцах крестьяне рассказывали чиновникам и священникам совершенно недостоверные вещи. К тому же Мельников, собравший значительное количество материалов о русском мистическом сектантстве, относился к ним довольно небрежно и часто позволял себе домыслы или заведомо ложные интерпретации. Возможно, что сама процитированная оговорка была сделана специально для того, чтобы замаскировать недостоверность сообщенных данных.

Высказанные соображения позволяют рассматривать рассказ Мельникова не как этнографическое свидетельство, а как комментарий к известию митрополита Игнатия. Идея исследователя вполне ясна: он полагал, что подрешетники видели в своей “девке” одновременно Богородицу и “мать сыру землю”, причащающую сектантов своими “дарами”. Понятно и то, как Мельников пришел к этой мысли: ведь “девка” выходит из подполья, т. е. как бы из “земных недр”. Грубо говоря, он пытался увидеть в этом обряде нечто вроде Элевсинских мистерий.[28] Очевидно, однако, что здесь необходимо иное толкование. Ключ к нему также лежит в самом свидетельстве Игнатия.

В своей работе о восточнославянских верованиях и обрядах, связанных с жилищем, А. К. Байбурин пишет: “...С подпольем связаны представления о домовом. <...> Подполье, как и всякая периферия, непосредственно соотносится с внешним миром, со стихиями. Поэтому “в чистый четверг варили кисель и берегли его до воскресенья. В светлое воскресенье открывали подпол, ставили кисель на подпольное окно и закликали мороз”[29] <...> Вместе с тем... с подпольем, как и с чердаком, связывается культ предков”.[30] Хотя эти наблюдения позволяют представить место подполья в общей структуре семиотической модели крестьянской избы, они не совсем пригодны для истолкования рассматриваемого обряда; здесь требуются более конкретные культурно-исторические данные.

Исследователи восточнославянской крестьянской культуры неоднократно отмечали, что в северных и северо-восточных регионах Европейской России, где распространены жилые постройки на высоком подклете, “голбцом” (“голубцом”, “голбиком” и т. п.) может называться как само подполье (или деревянная пристройка к печи, служащая входом в подполье), так и надгробный памятник в виде небольшого сруба над могилой или деревянного креста (столбика) с накрытием. И. А. Шляпкин, собравший представительный лексический и этнографический материал по этому вопросу, считает возможным производить голбец “от глъб, глубина” и указывает, что оба значения термина связаны с погребальной традицией. Летописные материалы позволяют предполагать, что в Древней Руси голбцами назывались подземные сооружения “возле или под церковью”. “Трудно решить, — пишет Шляпкин, — какое назначение имел церковный голбец; кажется, что он служил и для сохранения казны, и для погребения одновременно”.[31] С. И. Дмитриева, исследовавшая намогильные памятники Мезенского края, предлагает прямо объяснять сходство севернорусских названий подполья и надгробия древними погребальными традициями: “У коми, соседящих с русскими многих районов, еще сравнительно недавно сохранялся обычай хоронить умерших родичей в подполье дома, вход в которое шел через голбец, помещавшийся рядом с печью. <...> Общее название для входа в подполье и домовин для умерших свидетельствует, что подобный обычай захоронения был известен и в тех русских областях, где зафиксированы эти названия. Косвенным доказательством в пользу этого предположения может служить обычай хоронить покойников около домов и у порога дома, сохранившийся... у русских Мезени до недавнего прошлого”.[32]

А. С. Лавров, рассматривая материалы о народном почитании святых в России первых десятилетий XVIII в., указывает, что “одним из наиболее постоянных спутников “народного культа” было наличие “палатки” или “гробницы”, находившейся в церкви или в часовне”. По мнению исследователя, особые надгробия такого рода, служившие одним из знаков особого статуса святого, могут быть также сопоставлены с голбцами.[33]

Таким образом, роль подполья в обряде подрешетников вполне объяснима в свете традиционной ритуально-мифологической символики севернорусской крестьянской культуры. В пространственной структуре обряда оно заменяло алтарь, ассоциирующийся с таинственным и священным горним миром.[34] Подполье также репрезентирует потустороннюю сферу: на архаическом уровне оно представляется точкой контакта с миром умерших предков. Вряд ли, однако, стоит думать, что в рассматриваемом случае архаическая символика оказывала исключительное и прямое влияние на ритуальную традицию сектантов. Скорее всего, подполье, в свою очередь, ассоциировалось с гробницами местночтимых святых, а “девка” выполняла роль священного персонажа, появляющегося из загробного мира и причащающего сектантскую общину. В связи с этим уместно вспомнить сектантскую версию духовного стиха о трех гробах (“Хождение Святой Девы).[35] Если традиционный вариант стиха оканчивается видением трех гробниц:


В тех гробах три святых лежат:

Первый святой — Иисус Христос,

Второй святой — Святая Дева,

Третий святой — Иоанн Предтеч.

Над самим Господом ангелы поют,

Над Святой Девой лоза процветает,

Над Иваном Предтечею свечи теплются.[36]


— то сектантская песня воскрешает Христа, Богородицу и Предтечу:


Восставала из гроба Матерь Божия,

Пресвятая свет-Богородица,

Подавала людям Божиим рубашечки...

Возставал из гроба свят Иван Предтеч,

Становил людей Божьих ва святой-ет круг,

Во святой-ет круг, на радение...

Восставал из гроба сам Исус Христос, —

Во святом кругу зажглись свечушки.

Сокатил с неба сударь Дух Святой,

Сокатил он на деток Божиих...


Использование решета вместо дискоса также недвусмысленно указывает на крестьянский контекст “литургии подрешетников”. Одним из самых распространенных традиционных ритуалов с использованием решета является обряд вызывания дождя (во время засухи сквозь решето льют воду), соотносимый с фразеологизмом “носить воду решетом” и, по выражению А. Л. Топоркова, “едва ли не являющийся общечеловеческим”. В Полесье для вызывания дождя могли носить воду решетом из колодца в колодец: “надо хоть сколько-нибудь донести”.[37] Кроме того, и в Полесье, и в других восточнославянских регионах воду, пролитую через решето, используют с лечебными и апотропеическими целями: от детских болезней (“спуга” и проч.), для лечения домашних животных, во время эпидемий и эпизоотий.[38] Решето вообще достаточно широко используется в традиционной восточнославянской аграрной и скотоводческой обрядности. В решето с сеном или овсом ставят горшок с ритуальной кашей, сваренной из молока очистившейся после отела коровы.[39] В различных восточнославянских регионах решето используется во время обходов скота на Егорьев день (в него кладут икону Георгия Победоносца, различные предметы, имеющие апотропеическое значение, ритуальную пищу).

Упоминание решета встречаем и в другом распространенном фразеологизме — “чудеса в решете”. Вопрос о его генезисе сложен. По мнению В. М. Мокиенко, этот оборот “связан с особым типом гадания — коксиномантией, гаданием по решету, которое было распространено в средневековой Европе, Аравии и у среднеазиатских народов для разоблачения воров. <...> В России этот суеверный способ гадания был чрезвычайно распространен, но в то же время достаточно сильно отличался от классического. В XVI — XVIII вв. на рыночных площадях Москвы и других городов можно было увидеть гадальщиков, насыпавших в решета разноцветные семена чечевицы, бобов или гороха. Встряхивая решето, они по расположению семян “предсказывали” будущее. <...> Такие шарлатанские предсказания в народе с насмешкой и были названы чудесами в решете”.[40] Хотя догадка Мокиенко остроумна и не лишена резонов, вполне возможно, что этот фразеологизм следует связывать и с более глубокой ритуальной семантикой. Не исключено, например, что на его появление мог оказать влияние и рассматриваемый обряд подрешетников или, скажем, устойчивая функция решета в ритуалах Егорьева дня.

В нашем случае, однако, можно предполагать, что использование решета в “литургии подрешетников” является цитатой из несколько иного комплекса обрядов, а именно — погребального. Речь идет о моменте после выноса тела покойника из дома, когда родственники умершего первый раз предлагают всем собравшимся помянуть покойника ритуальной пищей (кутья и проч.), лежащей в решете:


Хто хочет, на кладбище едет тоже... С этим... это... если хочешь. А не хочешь, так... Но после ходим поминать. Они нас приглашают. Сразу выносят решето после похорон это... Когда покойника увядут, сразу выносят решето — там кутья обязательно в решете стоит, ну печенье, пряники, булочки... Вот на месте, когда покойника возят. А после, вот когда увязут, вечером тогда уже, приехат с кладбища, мы идём поминать. Вот поминать ходим. Это уже принято.[41]


Таким образом, в контексте “литургии подрешетников” решето с изюмом обладает двойной коннотацией: с одной стороны, оно ассоциируется с дискосом и просфорами, с другой — с поминальной пищей, вкушаемой непосредственно после выноса тела покойника. Труднее сказать, почему в качестве ритуального причастия/поминания используется именно изюм (если, конечно, это действительно был изюм: образ “колдовских ягод”, сводящих человека с ума и заставляющих его участвовать в самосожжении, был одним из “общих мест” анти-старообрядческой полемики конца XVII — начала XVIII вв.). Я не думаю, что здесь сыграли роль какие-то реминисценции представлений о винограде как о сакральном растении/ягоде (виноград в качестве древа познания добра и зла; евангельский образ винограда/виноградника и т. п.). Не исключено, что в данном контексте изюм все же ассоциировался именно с кутьей. Напомню, что в восточнославянской крестьянской традиции кутья была одним из главных поминальных блюд и готовилась из вареных зерен ячменя, ржи или пшеницы.

И рассматриваемая “литургия подрешетников”, и сходные с ней сектантские обряды, о которых я буду говорить ниже, интересны, в частности, потому, что могут способствовать выяснению роли церковной обрядности в народной культуре. Чтобы понять, почему подрешетники воспроизводили именно великий вход, необходимо обратиться к данным о том, как эта часть литургии воспринималась крестьянами. Речь идет о поверьях, связанных с Херувимской песнью. Как правило, это богослужебное песнопение (подразумевающее, что собравшиеся в храме, таинственно изображая херувимов, оставляют все житейские заботы и готовятся к принятию св. даров) ассоциируется с кликушами. Наиболее распространено поверье, что во время пения Херувимской у них начинается припадок беснования. Одно из первых этнографических свидетельств по этому поводу находим у протопопа Аввакума. Он пишет о своей бесноватой духовной дочери Анне из Тобольска: “В обедню за мною в церковь вошла. И нападе на нея бес во время переноса (т. е. великого входа. — А. П.), — учала кричать и вопить, собакою лаять, и козою блекотать, и кокушкою коковать. Аз же сжалихся об ней: покиня херуви<м>скую петь, взявше от престола крест и на крылос взошед, закричал: “запрещаю ти именем господним; полно, бес, мучить ея! Бог простит ея в сий век и в будущий!” Бес же изыде из нея”.[42] Почти также рассказывает об этом эффекте и современная крестьянка:


Туды возили порченых, порченых. И когда вот “Иже херувимы” запоет батюшка, эти люди ковыркалиси. У их начнет бешиться, и их держали несколько человек, по пять человек одну женщину держали.[43]


Этнографы прошлого века обычно объясняли приступы кликушества во время Херувимской “приливом религиозного чувства”: “Кликуша одержима дьяволом, а потому в церкви она не может слышать херувимской, запаха ладану, Евангелия, а у раскольников — табаку”.[44] Дело, однако, не только в религиозном чувстве, но и в исторических особенностях христианского богослужения. По словам авторитетного специалиста в области церковной археологии А. П. Голубцова, “конец литургии оглашенных в древности был обставлен гораздо полнее”. Оглашенные в древней церкви делились на несколько разрядов: собственно оглашенные (т. е. “находящиеся на первой ступени приготовления к христианству”), “одержимые нечистыми духами” (“и особенный разряд их, так называемые... коленопреклоненные”), “готовящиеся к крещению” “и, наконец, кающиеся, то есть те, которые за тяжкие преступления низведены были на степень оглашенных. Все эти лица, размещавшиеся по особенным группам..., призывались диаконом к молитве..., повергались ниц, молились вместе с верными словами молитвы, произносимой диаконом, потом получали — каждая группа отдельно — особенное благословение священника, слушали особенную молитву и выходили из церкви в порядке, нами изложенном. В нынешнем чине литургии это разделение оставлено, и для всех видов оглашенных существует одна эктения, одна молитва священника и одно общее приглашение выйти из церкви”.[45] Таким образом, в древнем христианстве бесноватые были специально выделенной группой оглашенных, особым образом покидавшей церковь перед началом литургии верных. Вполне возможно, что припадки кликушества во время Херувимской представляют собой своеобразный отголосок этого древнего богослужебного обычая. В этой связи уместно вспомнить и средневековые мистические толкования литургии, согласно которым перед началом литургии верных ангелы изгоняют демонов из храма. Так, в приписываемом св. Григорию Богослову “Откровении о святей службе, еже есть литургия” говорится: “И егда речеть поп: “Да никтож  от оглашенных изыдете, но елико верных”, и видех ангелов како слете крилома своима и отгнав злаго ис церкви и веде и в кромешнии огнь”.[46]

Вместе с тем стоит задуматься о том, какое впечатление производили на крестьянскую аудиторию сами обряды великого входа. Говоря, так сказать, об “этнографии” православного богослужения, следует помнить, что участники последнего делятся на две неравные группы: “ритуальных специалистов” (причт), совершающих богослужебные действия как в алтаре, так и в других частях храма, и “аудитории” (прихожан), располагающихся к западу от иконостаса и солеи. Прихожане не участвуют в действиях, происходящих в алтарном пространстве, они видят то, что совершается перед иконостасом. Естественно, что даже на аудиовизуальном уровне последовательность литургии для причта и для прихожан различна.

Архимандрит Киприан (Керн), один из новейших специалистов по православной литургике, пишет о великом входе следующее:


В наше время великий вход составляет одну из торжественнейших частей Литургии, и в сознании большого числа верующих ему придается значение, может быть, даже большее, чем самому важному моменту Евхаристии, моменту преложения Святых Даров. Во всяком случае многие миряне к великому входу относятся более благоговейно и выражают свое религиозное чувство большими знаками почитания, чем ко времени пения “Тебе поем...”. Из исторического изложения проскомидии ясно, что современный нам великий вход есть только остаток когда-то торжественного и всенародного приношения вещества для Евхаристии. Теперь это торжественная процессия, в которой иногда чувствуется больше внешнего, чисто человеческого, чтобы не сказать суетного поклонения и почитания, чем того символического содержания, которое она имеет по самому смыслу Литургии.[47]


Очевидно, что слова архимандрита Киприана могут быть вполне приложимы не только к современной богослужебной практике. Вполне вероятно, что для крестьянской аудитории XVII в. кульминацией литургии был именно великий вход, который, в свою очередь, мог ассоциироваться с ритуалами погребально-поминального цикла.

Рассмотренный обряд секты подрешетников является отражением культурного процесса, чрезвычайно важного для истории русской народной религиозности конца XVII — первых десятилетий XVIII вв. Я имею в виду своеобразное ритуальное творчество, сложным образом соединявшее элементы православного богослужения и цитации из традиционных крестьянских обрядов и верований. Это творчество было вызвано к жизни тем дисбалансом религиозных практик и религиозных институций, к которому привели русский раскол и петровская  церковная реформа. Его результатом стал ряд специфических обрядовых форм, к которым следует отнести и различные виды “народной литургии”, и практику самосожжений, и ритуалы сектантов-экстатиков. Их символический смысл, как правило, подразумевал более или менее непосредственный контакт участников обряда с сакральной сферой в контексте эсхатологических ожиданий и настроений. К вопросам функциональной природы этих ритуалов мы еще вернемся в следующей главе настоящей работы.


“ДУХОМОЛЬЦЫ” И “ЛЖЕХРИСТОМУЖИ”


Что касается собственно христовщины, то первые сведения о ней отыскиваются в сочинениях лидеров раннего старообрядчества — инока Авраамия, протопопа Аввакума и дьякона Федора. Характерно, что эти сообщения локализуются в местах проповеди Капитона и относятся ко второй половине 1660-х гг. — времени, непосредственно следующему за его смертью. В качестве центров сектантского движения здесь выступает Плёс под Костромой и с. Павлов Перевоз (Павлово)[48] на Оке.

Так, Авраамий, в “Послании к христолюбцу некому”, пишет следующее:


...Кирик на Плесе мне грешному поведа: сына его духовнаго звали в пустыню капитоновы ученицы, глаголюще: с нами де Христос, с небеси сходя, беседуя. [49]


По-видимому, какими-то сведениями о раннем сектантстве располагал и Аввакум, сообщающий об иконоборческих и евангелических тенденциях в расколе:


А иже держат Евангелие и Апостол, а святые иконы отмещут, то явныя фряги есть, сиречь немцы. И их есть вера такова: не приемлют святых 7 собор, ниж словес святых отец, ни иконного поклонения, но токмо Апостол и Евангелие, и евангелики глаголются, також люторцы и кальвинцы. Священнический чин, иноческий, отринувше: и баба, и робя, умеюще грамоте, то и поп у них. [50]


Наконец, в принадлежащем дьякону Федору “Послании к верным об антихристе” мы, видимо, также встречаем упоминание о христовщине:


Тогда при апостоле процвете Христова вера в Солуне от сих проповедников истинных Христовых, и дьявол воздвиг своих неких безчинников и лестцов развратных, якож и зде окрест Костромы и Павлова перевоза, о нихже глаголете многая блядущих лживая и нечестивая учения дияволя, — гатко и слышати нам. И тако они Солуняне обхождаху братию и прельщаху, глаголюще, яко уже пришествию Христову второму наставшу, и слышащих ужасаху и смущаху, и Павла апостола облыгающе и тем сказующе, яко от него слышаще, еще же и от Духа глаголюще сицевая слышати, яко Христос грядет уже на суд. [51]


Более подробно о костромских и павловских сектантах пишет Евфросин, автор “Отразительного писания о новоизобретенном пути самоубийственных смертей” (1691 г.):


...Вси любят зватись староверцы, а многия посреде обретаются зловерцы, иныи ж иная во злодеица, яко ж Костромския лжехристомужи поселянстии, градских обычаев неискуснии, оставя свое орало, того ради душа их задуровала, и ложнии их апостоли, бесовстии наместницы, окаяннии ж их пророцы, пагубы внуцы, Павлова ж перевозу духомолцы и иконоборцы, сквернь всяких рачители и объядения служители: день весь жря, а ночию спя, духом, на постелях, нечистым поражени, возбесяся и пеняся, молятся духом, перестанет от молитвы, ано едва дух свой в себе видит. [52]


В дальнейшем Евфросин более детально описывает практику пророчества в среде верхневолжских старообрядцев. Дело, по-видимому, происходило в 1680-е гг.:


У Семена ж попа другой Семен мужик, по их вере пророк и духодейственной столп, о самосожженных их страдальцах радостной им возвеститель, егда бывает он посещен, то, духом ударяем, о землю поражен и, во изступлении полежав, извещение видит и, востав от поражения, благовестие кажет: великии страдалцы и святы самосожженцы! кто их не славит, то мне враг, да и дух мой мне вещает... <...> Поликарп бедной прелстился и в пустыни им похвалялся...: се де, отцы, пророк наш и действует им дух свят, видение де видает и недоведомая нам вещает... <...> Бывало то на Романове и в Пошехоньи и в-за Волгой, как вдовица или девица провинится перед ними, тамо своего пророка мужика сего шлют, а мужик тот, што мерен дровомеля деревенской, честнее себе и лутчи лает и бранит и пред госпожами своими невежливо сидит и вякает и бякает...[53]


Благодаря описаниям Евфросина становятся понятными не только особенности психосоматической техники пророчества (подразумевавшей, судя по всему, как экстатические видения с последующим их пересказом, так и автоматическую речь во время “действия духа”), но и непосредственные социальные функции поволжских пророков. Очевидно, что при помощи пророчества разрешались догматические и обрядовые споры, вопросы социального и религиозного лидерства, обосновывались эсхатологические ожидания и проповедь самосожжения.[54]

Таковы дошедшие до нас известия о ранних этапах развития русского мистического сектантства. Из них явствует, что во второй половине XVII поволжские раскольники уже ориентировались на специфическую обрядовую традицию (“моление духом”, пророчества), отчасти противопоставленную церковному богослужению и вдохновленную эсхатологическими чаяниями.[55] К концу века постепенно начинает формироваться практика радений, одновременно появляются и “лжехристомужи” — чтимые подвижники или лидеры общин, которых считали христами. По предположению М. Б. Плюхановой, “ранние радения... имели отношение к ситуации страшного суда” и обеспечивали их участникам “пребывание в сакральной ситуации, в эсхатологическом времени”.[56] В то же время исследовательница не склонна сопоставлять радения с добровольными самосожжениями — “гарями”, — полагая, что гарь — “действие реальное, наполненное священным смыслом”, тогда как радение — “действие обрядово-символическое”[57]. Это противопоставление кажется странным и не соответствующим общему ходу рассуждений М. Б. Плюхановой. Конечно, прагматические последствия самосожжения и радения различались довольно радикально, однако трудно оспаривать обрядово-символическую природу обоих действий. Можно предполагать, что в определенный период и гари, и радения выполняли близкие функции, актуализируя определенные типы массовых эсхатологических представлений. С течением времени “эпидемия самосожжений” постепенно сошла на нет (хотя отдельные случаи эсхатологических самоубийств были зафиксированы и в XIX — начале XX вв.), а радение превратилось в стабильную ритуальную практику без ярко выраженных эсхатологических признаков.

Итак, обрядовая практика и идеология христовщины формировалась в рамках религиозно-утопических и эсхатологических движений русских крестьян второй половины XVII в. Одним из провозвестников и инициаторов этих движений был старец Капитон, чье имя затем стало нарицательным и использовалось для обозначения раскольников, отвергающих церковную обрядность и книжность (в том числе и дониконовскую), самовольно уходящих в лесные пустыни, совершающих собственные богослужения. Другим экзонимом сектантов XVII столетия было слово ляд. В. С. Румянцева указывает на сыскное дело 1666 г. о раскольниках погоста Самети, из которого явствует, что “местные крестьяне называли единомышленников вязниковских пустынников в Костромском уезде “лядами”, а их поведение — “ледованием””[58]. Уже в XIX в. слово ляд (мн. ляды) было зафиксировано В. И. Далем в народном лексиконе Ярославской губернии. Здесь оно использовалось для обозначения хлыстов и скопцов.[59] В середине XIX в. о “лядах” в Нерехотском уезде Костромской губернии сообщал корреспондент Русского географического общества.[60] О существовании этого термина упоминал и П. И. Мельников в статье “Тайные секты”[61]. Даль производит его “от лядеть в значении “худеть, тощать””, однако исторически эта этимология неточна. Слово ляд в значении “нечистый, черт” объясняют и из ледачий (“непутевый, негодный”), и из польск. ladaczy (“черт”). “Древность этого слова, — пишет М. Фасмер, — и родство с др.-инд. radhyati[62] Поскольку в вышеупомянутом документе 1666 г. “ледование” понимается как “неистовство”, есть все основания полагать, что в данном случае ляд означает “нечистый” и характеризует отношение современников к раннесектантскому движению Костромского уезда. “приобретает силу, становится подданным” не доказаны”.

Что касается термина “христовщина”, то он впервые появляется в “Розыске о раскольнической брынской вере” Димитрия Ростовского (до 1709 г.). Он описывает христовщину как отдельный раскольничий толк и сообщает о ней следующее:


В том ските или толку обретается некий мужик, егоже зовут христом и яко Христа почитают; а кланяются ему без крестнаго знамения. Пристанище того христа в селе, зовомом Павлов Перевоз... Сказуют же того лжехриста родом быти Турченина; а водит с собою девицу красноличну и зовет ю материю себе, а верующии в него зовут ю богородицею. <...> Имать же той лжехристос и апостолов 12, иже ходяще по селам и деревням проповедуют христа, аки-бы истиннаго, простым мужикам и бабам; и кого прельстят, приводят к нему на поклонение. Той толк, глаголемый Христовщина, аще и хулит церковь Божию, обаче в церковь входити, ко иконам святым и к кресту прикладываться и к иерейскому благословению приходити не возбраняет... Поведавый же нам сие монах Пахомий, слыша от самовидца, видевшего онаго христа лживаго, приведен бо бе к нему от ученика его на поклонение. Бе же тогда той христос на реке Волге, в селе Работки глаголемом, за Нижним Новгородом верст 40, по Волге в низ. Есть же в том селе на брезе реки церковь ветха и пуста, и собрашася тогда к нему людие верующии в онь на мольбу в церкве оной. Изыде же христос оный из олтаря к людем в церковь и в трапезу, и зряше на главе его нечто велико обверчено по подобию венца, на иконах пишемаго, и некия малыя лица красныя по подобию птиц летаху около главы его, ихже глаголют быти херувимы (нам же мнится, яко или беси в подобиях таковых мечтательно людем зряхуся, или красками писаны бяху херувимы на писчей бумаге, и окрест венца прицеплены); седшу же ему, вси людие тамо собравшиися падше поклонишася тому до земли, аки истинному Христу; и кланяхуся непрестанно молящеся на мног час, дондеже изнемощи им от молитвы. В молитве же взываху к нему овии: господи! помилуй мя; глаголюще овии же: о создателю наш! помилуй нас. Он же к ним пророческая некая словеса глаголаше, сказующи, что будет, каковое воздуха пременение, и утверждаша их верити в онь несумненно. [63]


Почти в те же годы с учеником подобного христа, уроженца Касимовского уезда по имени Иван Васильев Нагой (возможно, что это — тот же человек, о котором рассказывал монах Пахомий), встретился старообрядец Василий Флоров, впоследствии обратившийся в православие и написавший “Обличение на раскольников” (1737 г.).[64] Учение сектантов Флоров назвал “наговщиной” и охарактеризовал следующим образом:


Сия же их пакостная ересь: 1) иконам не поклонялися; 2) своему учителю Ивану честь и поклон отдавали, подобной яко Христу; 3) руку его целовали, яко Христову; 4) свещи пред ним вжигали; 5) девку имели некую скверную за Богородицу, — сия скверная некогда биема от сына церкве Григория в Павлове селе, в доме Димитрия Денисова, их прелщенца, извергла зачатое нечестивое семя; 5)[65] за апостолов 12 имели мужиков простых... Наипаче сии проходили более некие грады, села и деревни, своим неистовством и молчанием, аки бы юроды, множае босы, в раздранных одеждах, лицем почернелы, мерзости и прелести преисполненные...; 6) ядуще нощию, тайно от людей; 7) в одной кельи темной жили мужеск пол и женск; одеяние имели токмо к прикрытию нужных частей тела в келиях; 8) сей Иван Нагой дивы некия несказанныя мерзкия показоваше своим последователям... [66]


Характерная параллель к сообщению Флорова обнаруживается в материалах более поздних следственных комиссий о христовщине. В 1746 г. к следствию был привлечен алатырский крестьянин Иван Пименов, обвинявшийся в том, что он называл себя Христом. На допросе Пименов показал следующее:


От роду ему лет сто, лет шестьдесят тому назад впал он в безумие — ходил зимою и летом по лесам нагой, питался кореньем, ничего не говорил — и слыл у крестьян христом; лет двадцать тому назад от безумия избавился и стал жить у брата в д. Солдатской Алатырского уезда; местные крестьяне называют его, Ивана, “богомолом” за то, что он ходит по ярмаркам и торжкам для моленья.[67]


Если верить хронологическим сообщениям Ивана Пименова — хотя они представляются весьма и весьма приблизительными — получается, что его “безумие” началось в конце 1680-х, а прекратилось в конце 1720-х гг. В это же время странствовал по северо-восточной России и Иван Васильев Нагой. Конечно, вряд ли следует полагать, что речь идет об одном и том же человеке.[68] Важно другое: истории Ивана Васильева и Ивана Пименова свидетельствуют о том, что крестьянских “христов” в рассматриваемую эпоху было много, что речь идет не об исключениях, а о норме народной религиозной жизни конца XVII — начала XVIII в. Обращает на себя внимание и то, что отличительной чертой и того, и другого “христа” была нагота. И отсутствие одежды, и немота, отличавшая Ивана Пименова — типичные признаки древнерусского юродивого.[69] О том, что последователи “наговщины” воспринимались современниками в качестве юродивых, свидетельствует и Флоров. Интересно, однако, что заставляло тех же современников считать Васильева и Пименова “христами”? Ведь, насколько мы знаем, никто не называл Христом Василия Блаженного (который, кстати, тоже имел прозвище Нагой) или Николу Салоса. Здесь можно высказать несколько предположений. С одной стороны, именно в начале XVIII в., в годы петровских преобразований, начинается более или менее постоянное преследование юродивых. “Асоциальность” древнерусских юродивых была все же социальной: несмотря на всю парадоксальность своего облика и поведения, они занимали определенное место в ролевой системе средневекового общества. Регулярное государство петровской эпохи лишило юродивых этого места, они стали гонимыми “суеверцами”. Естественно предполагать, что в таких условиях поведенческие стереотипы преследуемого юродства вполне подходили новоявленным “христам”, выступавшим с эсхатологической проповедью и предлагавшим своим последователям принципиально новые формы обрядовой практики. С другой стороны, не следует забывать, что материалы по истории и феноменологии древнерусского юродства, которыми обычно пользуются исследователи этого явления, преимущественно принадлежат сфере литературного этикета. Это жития, летописные сообщения, реже — свидетельства иностранцев. Хотя в древнерусских житиях юродивых часто встречаются эпизоды очевидно фольклорного происхождения, они обрамляются сугубо книжными интерпретациями. Иными словами, мы знаем, какие выводы из простонародных рассказов о русских юродивых делал древнерусский книжник, но не знаем, как воспринимали тех же самых юродивых их современники, принадлежащие к городским низам или крестьянству. (То, что сами юродивые нередко принадлежали к культурной элите и, следовательно, строили свое поведение в соответствии с литературными образцами, дела не меняет.) Между тем, именно модели простонародной религиозности, как мы увидим далее, оказали определяющее воздействие на традицию русского мистического сектантства.

Упомяну, наконец, еще один эпизод, который, возможно, также имеет прямое отношение к предыстории русской христовщины. Речь идет об еще одном Иване — бродяге, задержанном в 1690 г. в Вязьме и допрашивавшемся в Разрядном приказе.[70] Иван был самозванцем, выдававшим себя за сына Ивана Грозного (вероятно, что в данном случае подразумевался не царевич Димитрий, а убитый отцом Иван Иванович). Вместе с тем он утверждал, что живет “на  небесах”, повелевает ангелами и обладает даром творить чудеса:


Зовут де его Ивашком, а отец де у него был царь Иван Васильевич, а был де он царем на Москве тому ныне лет со сто. А он де родился от него, а женат де он не был. И которые де люди глазами не видят и руками и ногами не владеют, и те де болящие молитвою его здравы бывают. А по их де молитву творят (творит? — А. П.): “Сусе Христе, помилуй нас!” А крестил де себя он сам. А живет де он на небесах и ходит де он на небеса в дирю (дыру? — А. П.), а принимают де ево ангели. <...> А как он ходил и к нему пришли ангели: тысяча ангелов да шестьсот казаков донских. А казаки де и ангели ели мясо, а он де говел и мяса не ел. Которые де люди мяса едят, и те пойдут на тот свет. А он де посылал грамоты по русским городом — русским языком — сам, что он царя Ивана Васильевича, и оне б то видели. И ныне пошел было к тотаром и хотел их приводить к вере, чтобы они крестились. <...> А хотел де он управеть веру и был на Дону и на Самаре. <...> А на небеси де больши ево нет. А как де он шел с казаками, и велел им сказывать, что де к Москве идет сын царя Ивана Васильевича и они бы московские люди ево женили. И грамоты де он писал своею рукою и отдавал ангелам.[71]


Характерно, что в показаниях самозваного “царевича Ивана” просматривается ряд черт, сопоставимых с религиозными практиками ранней христовщины (см. ниже) — использование Иисусовой молитвы для исцеления больных и порицание мясной пищи. Симптоматично и совпадение политического самозванства с самозванством религиозным, хотя не совсем понятно, что именно Иван имел в виду, говоря, что “на небеси больши ево нет”.

Речи Ивана настолько обескуражили следователей, что самозванца решено было подвергнуть медицинскому освидетельствованию. Врачебное заключение оказалось единогласным: подследственный страдает врожденной “меланхолией”, иначе говоря — безумен, “и надобно будет впредь за ним надзирать”. После этого Ивана отправили “под крепкий начал” в ростовский Авраамиев монастырь. Дальнейшая судьба его неизвестна.


ДАНИЛА ФИЛИППОВИЧ И ИВАН ТИМОФЕЕВИЧ


Нельзя обойти вниманием и наиболее проблематичный источник по истории раннесектантского движения — хлыстовские предания о Данииле Филиппове и Иване Тимофееве Суслове. Большинство исследователей, начиная с И. М. Добротворского и П. И. Мельникова, считали их основателями христовщины и относили время ее появления к 1645 г.[72] Вот, например, как описывает эти события П. И. Мельников:


Крестьянин Юрьевского уезда Данила Филиппов также был в числе учеников Капитона... Во время сильных споров о том, по старым или по новым книгам можно спастись, Данила Филиппович... решил, что ни те, ни другие никуда не годятся, и что для спасения души необходима одна:


Книга золотая,

Книга животная,

Книга голубиная:

Книга сударь Дух Святой.


Он учил, что надо молиться духом, и что при таком только молении в человека может вселиться Дух Божий. Хлысты рассказывают, что их учитель, в доказательство ненужности и старых, и новых книг, собрал те и другие в один куль, положил в него для груза камней и бросил в Волгу.

Через несколько времени Данила Филиппович является в окрестностях Стародуба, находившегося в тогдашнем Муромском уезде. В Стародубской волости, в приходе Егорьевском, говорят хлысты, на Гору Городину... сошел с небес в славе Своей сам Господь Саваоф. Силы небесные вознеслись назад, на небо, а Саваоф остался на земле в образе человеческом, воплотясь в Даниле Филипповиче. [73]


Согласно тому же автору, Данила Филиппов поселился в д. Старой под Костромой. Здесь он собирал своих учеников и устраивал радения. “Христом” Данилы стал уроженец с. Максакова Муромского уезда Иван Тимофеевич Суслов. И Мельников, и другие исследователи почти не сомневались в том, что Суслов и был тем самым лжехристом-“турченином”, о котором писал Димитрий Ростовский. По хлыстовским преданиям, Суслов был схвачен властями в годы правления Алексея Михайловича. Его трижды казнили, и трижды он воскресал из мертвых, после чего царь велел его освободить. “С тех пор Иван Тимофеевич, говорят хлысты, тридцать лет прожил в Москве спокойно, распространяя тайное учение людей божьих... <...> Сюда в 1699 году пришел из Костромы к “возлюбленному сыну своему” Ивану Тимофеевичу господь саваоф, верховный гость Данила Филиппович, на сотом году своей жизни. Здесь он много беседовал с сыном своим за столом, который до 1845 г., как святыня, сохранялся у московских хлыстов. По рассказам их, из этого дома 1-го января 1700 года, в Васильев день, Данила Филиппович, после долгого радения... вознесся на небо. Потому, говорят они, с этого дня и стали считать новый год”[74]. Что касается Суслова, то он скитался по разным местностям центральной России, затем вернулся в Москву и был погребен в женском Ивановском монастыре, где подвизались его последовательницы. Он умер во второй половине 1710-х гг.

У нас нет серьезных оснований считать Данилу Филипповича сугубо мифологическим персонажем, однако все историко-хронологические построения, касающиеся его и Суслова биографий, кажутся весьма проблематичными. Столь же сложно говорить о тождестве Суслова с “лжехристами”, упоминаемыми Димитрием Ростовским и Василием Флоровым. Дело в том, что материалы, которыми пользовался Мельников, — это предания московских хлыстов, зафиксированные во время следствия конца 1830-х гг. Собственно говоря, Мельников почти дословно цитирует “Показание Симбирской губернии и уезда Тинковского удельного крестьянина Козьмы Властникова о сущности и обрядах хлыстовской секты”, данное в 1838 г. в секретной канцелярии Москвы.[75] Нам известны сектантские песни, в которых упоминаются Данила Филиппович и Иван Тимофеевич,[76] [A1] но их число невелико, и, по всей вероятности, они происходят из того же “толка” христовщины XIX в. Вместе с тем нам известны и другие персонажи хлыстовских преданий: так, например, в Рязанской и Московской губерниях бытовала песня о “христе” Иване Емельянове и его прении с Иваном Грозным[77]. С другой стороны, из следственных материалов первой половины XVIII в. мы узнаем о других сектантских “христах”, никак не фигурирующих в позднейшем хлыстовском фольклоре. Таким был, например, ярославец Степан Васильев Соплин (см. ниже). Наконец, в других хлыстовских общинах середины — второй половины XIX в. вовсе не существовало рассказов и песен о Даниле Филиппове и Иване Суслове.

Таким образом, у нас есть достаточные основания для критики прямолинейных реконструкций ранней истории христовщины, принятых большинством исследователей прошлого столетия. Вероятно, что и Данила Филиппов, и Иван Тимофеев Суслов (мы располагаем документальными свидетельствами первой половины XVIII в. о Суслове; аналогичные данные о Даниле неизвестны) были реальными людьми, жившими в конце XVII — начале XVIII вв. и, возможно, руководившими христовскими общинами Поволжья и Подмосковья, их не следует считать “первыми хлыстами”. По своей социальной организации ранняя христовщина была полицентричной. Важно подчеркнуть, что движение мистического сектантства тесно связано с принципом харизматического “учительства”: исключительную роль в общине или группе общин играл лидер, считавшийся “христом” или “пророком” и окружавший себя учениками. Таких лидеров в ранней истории христовщины могло быть много (о чем свидетельствуют и вышеприведенные материалы). Судя по всему, первоначально они вели страннический образ жизни, путешествуя со своими учениками по городам и селам, — подобно описанному Флоровым Ивану Нагому. Впоследствии, когда хлыстовское учение получило достаточное распространение, сектантские “христы”, “богородицы” и “пророки” становились оседлыми горожанами, крестьянами или иноками. В одних общинах фигуры “первых учителей” играли важную идеологическую роль: они становились персонажами радельных песен, преданий и легендарных циклов[78]. В других наиболее существенным становилось поклонение “действующим”, живым учителям. Такой представляется ситуация в XIX в., такой она могла быть и столетием раньше.


ПРОКОФИЙ ЛУПКИН И ЕГО АПОСТОЛЫ: УГЛИЧСКОЕ СЛЕДСТВИЕ 1717 ГОДА И ПРОБЛЕМЫ ГЕНЕЗИСА ХРИСТОВЩИНЫ


Первым хлыстовским лидером, чья биография известна достаточно подробно, был Прокофий Данилов Лупкин, главный фигурант следственного дела о христовщине, производившегося в Угличе в 1717 г.[79] Началось оно следующим образом: в июне этого года крылосный монах Покровского Угличского монастыря Антоний шел на богомолье в Александрову пустынь Ярославского уезда. По дороге он случайно узнал, что у крестьянина деревни Харитоновой Угличского уезда Еремея Васильева Бурдаева собираются некие раскольники, и что скоро они ожидают в гости своих учителей. Антоний донес об этом своему архимандриту Андронику, а также епископу ростовскому и ярославскому Досифею. Так сам Антоний утверждал во время следствия. В действительности, однако, дело обстояло несколько по-другому: Антоний был провокатором, подосланным архимандритом Андроником. В своем позднейшем “объявлении” Андроник сообщает, что о собраниях раскольников у Бурдаева он узнал еще в 1715 г. от священника угличской Дмитриевской церкви. Желая разузнать о “новой вере” подробнее, Андроник подговорил инока Антония “чтобы он назывался при компаниях их, якобы раскольщик из Кержинских Брынских лесов, и говорил все, как раскольники говорят и молитву творят и крестятся, и клобук и камилавку дал, как те раскольники носят, чтоб они его не признали и о себе бы ему показали”.[80]

Провокация удалась. 12 июня 1717 г., в доме Бурдаева было арестовано одиннадцать мужчин и десять женщин. Все они были препровождены в Покровский монастырь и посажены под арест. В течение нескольких дней Андроник допрашивал арестантов, причем Лупкин и Бурдаев “чтоб сказывали правду, были биты плетьми”[81]. Затем сектантов отправили в Угличскую провинциальную канцелярию, где их допрашивал ландрат А. И. Нарышкин. Хотя дошедшие до нас показания отчасти противоречивы, что объясняется попытками запутать следствие и избежать наиболее тяжелых обвинений[82], они позволяют обрисовать следующую картину.

Прокопий Лупкин был отставным стрельцом. Он служил в полку Венедикта Батурина, участвовал в азовских походах 1695—1696 гг., а в 1710 г. был окончательно демобилизован “за скорбию падучею” (то есть, по-видимому, из-за эпилепсии)[83]. После отставки он отправился в Москву, где занимался торговлей. Согласно показаниям Прокопия, именно здесь он пережил экстатический опыт, послуживший основой для его учения:


И в прошлох де годех тому года с четыре молился он Прокофей Богу в Москве в доме своем. И молился де многажды и стало де ево, Прокофья, подымать Духом Святым. И он де Прокофей как ево сперва подняло не вспомнил. И по другие де числа Духом Святым ево поднимало. И он де, Прокофей, опомнясь как ево поднимало Духом Святым запел Исусову молитву в роспев.[84]


В дальнейшем Лупкин стал проповедовать среди своих работников, а также среди крестьян и посадских людей, с которыми он имел торговые дела.


Он и называл себя учителем, а которыя де у него Прокофя мужеска и женска полу учение такое принимали и тех де он, Прокофей, называл учениками своими. И когда де у него Прокофья бывают в домех действа и тогда де поднимало ходить в ызбе в милотях человека по два и по три и по одному сиречь в рубашках и босиками. И тогда де он, Прокофей, толкует протчим при себе — “Так Христос ходил по морю и по рекам вавилонским со ученики и в корабли плавал, тако же де и нам подобает. Сие де мои ученицы яко же апостли”, он де, Прокопей, яко же Христос.[85]


Другим активным проповедником учения Лупкина был крестьянин из Ярославского уезда Никита Антонов Сахарников. Именно он привлек в секту Еремея Бурдаева. Согласно показаниям последнего, в 1716 и 1717 гг. Сахарников несколько раз устраивал у себя дома радения. Они бывали по праздникам и ярмарочным дням. На праздник Девятой пятницы 1716 г. Лупкин и Сахарников “с товарыщы” приезжали в гости к Бурдаеву и также устраивали радение. В этот же приезд Сахарников вместе со своим батраком Иваном Васильевым (к моменту ареста сектантов он уже покинул Лупкина) рассказывали Бурдаеву об эсхатологических основаниях своей проповеди.


Да он же, Никита Сахарников, говорил ему, Еремею, с товарищем своим Иваном Васильевым — “Ныне де у нас последния времяна. Народился де антихрист от старичья роду и вооружится и станет царю белому помочи давать и поидет под Царьград как де возмет Царьград. И тогда назовется де богом. И нынеча де он живет в Санкт Питербурхе. И Санкт Питербурх запустеет де также как и Содом Гомор”.[86]


Материалы первого следствия о хлыстах имеют для нас особую ценность в нескольких отношениях. Прежде всего, показания Лупкина, Сахарникова, Бурдаева и др. демонстрируют ранние этапы существования тех обрядовых и фольклорных форм, чье развитие можно наблюдать по материалам следственных комиссий 1730-х — 1740-х гг. Поэтому именно материалы следствия 1717 г. дают больше оснований для выводов об исторических корнях основополагающих элементов идеологии, фольклора и ритуальной практики христовщины и скопчества. Кроме того, показания фигурантов первого хлыстовского процесса были, по-видимому, в гораздо меньшей степени осложнены самооговорами и другими специфическими формами “расспросных речей”, поскольку и игумен Андроник, и ландрат Нарышкин не располагали разработанными стратегиями допроса последователей новоявленной ереси.

Учение и обряды последователей Лупкина, насколько они восстанавливаются из протоколов допросов, близки к традициям более поздней христовщины. Здесь впервые фигурирует специфическая хлыстовская аскетика, подразумевающая запреты на употребление алкогольных напитков, матерную брань и сексуальные отношения с женами. Что касается последнего, то есть все основания возводить его к учению радикального крыла старообрядцев-беспоповцев. Известно, что вопрос о браке играл очень важную роль в ранней старообрядческой полемике конца XVII — начала XVIII в. Новгородский старообрядческий собор 1694 г. отчетливо сформулировал основы “брако­борного учения” беспоповщины: “Вопрос был поставлен в связи с учением об антихристе. Доктрина поясняла, что в тех, кто ведет брачную жизнь, “живет антихрист”. Это означало, что настало время, когда безбрачие перестало быть делом свободного подвига и девственная жизнь сделалась для всех обязательной”.[87] Особенно твердым было отрицание любых форм брачной жизни у выго-лексинских старообрядцев.[88] На рубеже XVII и XVIII вв. между выговцами и сторонниками Феодосия Васильева возникла полемика о брачной жизни, приведшая к разделению беспоповщины на поморцев и федосеевцев.[89] Показательно, что выговцы вновь прибегли к эсхатологическим аргументам, указывая своим оппонентам, “что переживаемое время есть время “последнее””.[90] Отзвуки этой полемики мы наблюдаем и в 1710-х гг., то есть одновременно с активной деятельностью последователей Лупкина.

На тесную связь христовщины начала XVIII в. с поморским крылом беспоповщины указывает и обряд, заменявший ранним хлыстам причастие. Вот что рассказывал о нем Никита Сахарников:


А москвитин вышеописанной Прокофей приехав привез де к нему Никите гостинцу колачи да орешков пряничных и пряников. И он Никита приняв те гостинцы и разрезав в кусочки да хлеба так же разрезав в кусочки и присыпав солью при сиденье раздавал мужеска и женска полу. А как де роздавал и говорил вышеописанным — “Что ешьте де от скорби и вместо Причастия”.[91]


Вопрос о причащении был одним из самых сложных для обрядовой жизни раннего старообрядчества. Никакой единой ритуальной практики здесь не существовало. По-разному решалась проблема причастия: одни раскольники признавали только дониконовские запасные дары, а при их “оскудении” растирали остатки в муку и подмешивали в тесто для просфор. Другие и пекли, и освящали новые просфоры.[92] Столь же произвольно толковался вопрос о том, кто и кого может причащать. Хотя, по наставлению Аввакума, в отсутствие священника каждый мирянин должен был причащать сам себя, но ни в коем случае не других (исключение делалось лишь в случае причащения младенцев и умирающих), “в расколе распространился обычай причащаться из рук других. Причащали иноки, дьячки и просто “мужики”. <...> Причащали других не только мужчины, но и женщины”.[93] Особенно вариативными способы причащения были, естественно, среди беспоповцев. Все это породило многочисленные девиантные практики, с большей или меньшей точностью воспроизводившие дониконовский церковный ритуал и очевидным образом осложненные народно-религиозными представлениями,[94] а также обычаями, сложившимися в среде последователей Капитона. Такой “народной литургией” был, например, вышеупомянутый обряд подрешетников.

К началу XVIII века ситуация не слишком изменилась. Однако в радикальном крыле раскола все чаще стал наблюдаться отказ от причащения как такового. По этому пути пошли и выговцы. Фактически отказавшись от причащения, они заменили его вкушением т. н. “богородичного” (“богородицына”) хлеба и кваса.


Живший на Выге в самом начале XVIII века Иван Емельянов показывал, что там “вместо причащения в праздничные дни испекут хлеб и печатают его осьмиконечным крестом, и тот хлеб раздробя, им дают и запивают квасом”. Живший там же и тогда же Василий Иванов Бармин свидетельствовал, что выговцы “Христовых тайн не имеют... только у них по господским праздникам бывает хлеб, который они называют Богородичен, приносят той хлеб в пение Часов в часовню и полагают его на стол пред святыя иконы и, по отпетии Часов, над тем хлебом творят молитвы, потом приносят на трапезу, где они хлеб едят, и пред обедом той хлеб, раздробя, на обеде раздают каждому по части, кому велят начальники их, у которых они исповедываются, и те тот хлеб едят, а кому не велят, тем и не дают”. Так было в Выгореции и позднее.[95]


Что это за “богородичен хлеб” и почему он использовался в богослужебной практике выговцев? Нет никакого сомнения, что прототипом для него послужила просфора, из которой на проскомидии вынимается частица в память Богородицы (т. н. “богородичная просфора”).[96] В древнерусском церковном обиходе именно она называлась “богородичным хлебом”.[97] “Богородичная просфора” могла разделяться между прихожанам по окончании литургии вместе с антидором (остатки просфоры, из которой извлекается Агнец, пресуществляющийся в Тело Христово).[98] Согласно И. Дмитриевскому, антидор раздается “людям, не причастившимся Святых Таин, по окончании литургии, для освящения их душ и телес”.[99] Обычай причащения антидором и святой водой вместо Тела и Крови (при невозможности почему-либо причаститься) как Евхаристией “второго сорта” известен в средневековье и “в качестве суеверия” существует в настоящее время.[100]

Очевидно, что выговское “причащение” в той или иной степени соотносимо с обычаем вкушения антидора и богородичной просфоры по окончании литургии. Однако в данном случае можно указать на более близкую и более значимую параллель из монастырского обихода. Я имею в виду т. н. “чин о панагии”, сущность которого, по формулировке М. Скабаллановича, “заключается в том, что из храма по окончании литургии износится всею братиею с священными песнями просфора, из которой на литургии была вынута частица в честь Богородицы, в монастырскую трапезу, там ее полагают на особом блюде и по окончании трапезы с прославлением Св. Троицы и молитвою пресв. Богородице просфору возвышают (поднимают) над иконами их и вкушают от нее. Смысл чина, очевидно, живо представить присутствие за трапезой самого Бога и пресвятой Богородицы”.[101] Монастырский чин о панагии обосновывался преданием, которое, судя по всему, было вполне релевантно эсхатологическим верованиям и радикальных старообрядцев, и последователей ранней христовщины. Оно помещалось в следованной Псалтири после изложения самого чина и, кроме того, вошло в Четьи минеи в качестве составной части повествования об успении Богородицы.


По этому преданию, когда апостолы, после сошествия на них Св. Духа и до отправления на проповедь в разные страны, жили вместе, то обычно за обедом они оставляли за столом незанятое место для Христа, полагая там возглавие с укрухом хлеба. По окончании обеда и после благодарственной молитвы они этот укрух подымали со словами “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Слава Отцу и Сыну и Св. Духу. Велико имя Св. Троицы. Господи Иисусе Христе, помогай нам” (заменяя два последние возгласа в пасхальные дни <на> “Христос воскресе”. <...> Собранные чудесно к преставлению Божией Матери и совершивши погребение Ее, они на третий день сидели вместе за трапезой. Когда после обеда они, возвышая по обычаю укрух хлеба в память Христа, произнесли “Велико имя...”, то увидели на воздухе пресв. Богородицу, окруженную ангелами и обещающую пребыть с ними всегда; невольно апостолы тогда воскликнули вместо “Господи Иисусе Христе, помогай нам” — “Пресвятая Богородице, помогай нам”. Отправившись после этого ко гробу Богоматери и открывши его, апостолы не нашли там пречистого тела Ее и уверились, что Она вознесена на небо к Божественному Сыну своему.[102]


“Колачи”, которые раздавали сектантам Сахарников и Лупкин, очень похожи на “богородичен хлеб” выговцев. Что касается кваса, то он не упоминается в первом следственном деле о христовщине, но фигурирует в материалах следующего хлыстовского процесса 1733—1739 гг.[103] Вероятно, что и выговское и хлыстовское “причащение” в той или иной степени воспроизводили чин о панагии. Однако значимость процитированного предания очевидным образом возрастала в контексте “христологической” топики хлыстовских верований.

Таким образом, можно предполагать, что определенная часть обрядов и аскетических норм христовщины была позаимствована в начале XVIII в. именно у выговских беспоповцев. Судя по протоколам допросов, главным провозвестником выговских обычаев был Никита Сахарников.[104] Связь религиозной практики лупкинцев со старообрядческой традицией подтверждается и тем, что сектантская обрядность подразумевала двуперстное сложение, а также дониконовский вариант Иисусовой молитвы.

Особого комментария заслуживают запреты на употребление алкоголя и матерную брань. На первый взгляд, они как раз достаточно банальны: история древнерусской церковной литературы знает достаточное число поучений против пьянства и “матерной лаи”. Однако именно банальность этих запретов заставляет задаться вопросом: почему они были возведены в ранг обязательного аскетического учения христовщины? Важно иметь в виду, что и во времена Лупкина, и позднее эта аскетика предлагалась новообращаемым в качестве основнойнравственной доктрины хлыстов. Очевидно, что проповедники этой доктрины, так же, как и их преимущественно крестьянская аудитория, видели здесь нечто большее, чем заурядные нормы повседневного поведения православного христианина.

Среди русских духовных стихов, записанных в XIX — начале XX вв., особо выделяется группа текстов назидательного характера. Ее основу составляют четыре стиха: “Свиток иерусалимский”, “Двенадцать пятниц”, “Василий Кесарийский”, “Пятница и трудник”. Все они, кроме последнего, связаны со средневековой апокрифической письменностью. Для рассматриваемого нами вопроса особенно важны стихи о Василии Кесарийском и о труднике. Первый из них, как установил А. В. Марков, восходит к древнерусскому апокрифическому сказанию о Василии Великом.[105] Марков, располагавший лишь поздними списками сказания (XVIII в.), указывал, что оно цитируется уже в “Поучении св. Панкратия о крещении обеда и пития” (не позднее XIV в.) и, таким образом, может быть признано достаточно древним.[106] Согласно тексту сказания, однажды Василию Великому, молившемуся пред образом Богородицы, был глас с осуждением “хмельного пития”. Хотя за тридцать лет Василий всего трижды вкусил его, хмельной дух, единожды вселившийся в человека, не выходит из него тридцать лет: “Аще и кто единожды испиет того хмелнаго пития, то в нем вселится тои дух хмелны, даже до 30 лет не изыдет; и тои дух хмелны отгоняет Духа святаго от человека, аки дым пчелы”.[107] Далее Богородица говорит отрекшемуся от пьянства Василию, что не может терпеть трех грехов: блудного греха, хмельного дыхания и матерной брани. Здесь в сказание вставлено осуждение матерной брани, восходящее к другому памятнику церковно-учительной литературы — “Повести св. отец о пользе душевней всем православным христианом”[108] (последнее иногда приписывается Иоанну Златоусту): “Аще бо кто избранит, и от того матернаго слова небо восколеблется, и земля потресется, и уста того человека кровию запекутся. И не подобает тому человеку в тот день ни ясти и не пити потому же, что и аз им мати всем. Аще бы кто от рождения своего не избранил матерно, то бы аз умолила и просила о том многогрешном человеке у Господа Бога грехом его прощения”.[109] Затем следует пространное поучение против пьяниц — уже от лица самого Василия.

Известные мне варианты духовного стиха[110] достаточно близко воспроизводят содержание сказания. В некоторых текстах глас от иконы превращается в явление Богородицы, а сама эта сцена драматизируется. Так, например, обстоит дело в варианте, записанном в Валдайском уезде Новгородской губернии от “кореляка” (по-видимому, имеется в виду представитель тверского или тихвинского анклавов карел-старообрядцев) Лариона.[111] Василий стоит “на молитвах” двадцать пять лет. Однажды он пробует “хмельного пития”:


Лежит Василей на землю павше,

Руки и ноги его ошербавше

И голова его расколовше.


“Со престолу” “соходит” Богородица. Она приказывает Василию восстать и молиться еще пять лет.

В большинстве текстов сохраняется и порицание матерной брани:


Понапрасну матерным словом сквернитца, бранитца? — Пьяница.

Женщина скверным словом дерзанётся —

Мать-сыра земля потрясётца.

Прасвитая Богородица со пристолым пытранётца,

Уста правыя кровью запекутца.[112]


Что касается стиха “Пятница и трудник”, то он, по-видимому, не имеет прямого прототипа в средневековой апокрифической письменности. Об этом, в частности, говорит близость проповедуемых в нем заповедей к традиционному “магическому этикету” великорусского крестьянства. Согласно сюжету стиха,[113] в пустыне “трудится” “тружданин” (“трудничек”, “пустынничик” и т. п.), он не владеет “ни руками, ни ногами”. Во сне ему является Пятница (в одном из вариантов — вместе с Богородицей; иногда говорится просто о “страшном сне”) и приказывает идти “на святую на Россию” и поведать православным о необходимости соблюдения бытовых и нравственных заповедей. Заповеди эти делятся на несколько групп.

Почти во всех вариантах упоминается необходимость почитания среды, пятницы и воскресенья, зачастую — в связи с широко распространенным в славянских и балканских традициях запретом на женские (домашние) работы по заповедным дням недели[114]:


По середам пыли не пылится,

По пятницам золы не золится;

По праздничкам Богу молитесь![115]


В значительном количестве вариантов присутствует и запрет на матерную брань, сформулированный гораздо более кратко, чем в стихе о Василии Великом. Однако зачастую он дополняется или заменяется другим запретом, связанным с областью крестьянских верований. Речь идет о родительском проклятье:


Чтоб мать детей не проклинала

Чтоб детей жидам не называла:

Что жиды у Христа проклятыи.[116]


Этот запрет очевидным образом корреспондирует с крестьянскими поверьями о проклятых (“проклёнутых”, “сбранённых” и т. п.) и “подменённых” детях: в результате родительского проклятья они попадают под власть потусторонних сил и, как правило, не могут самостоятельно вернуться в мир живых.[117] Материнское проклятье действует и на еще не родившихся детей: в этом случае место проклятого занимает “обмен” — осиновая чурка, принимающая образ младенца. Духовный стих в данном случае отличается от традиционных верований лишь упоминанием “проклятых жидов”: в крестьянских мифологических рассказах XIX — XX вв. в качестве проклятья обычно выступает формула отсыла (“иди к черту”, “ну тебя к лешему” и т. п.) или матерная брань.

Помимо запрета на родительское проклятье, с традиционными верованиями связано встречающееся в некоторых вариантах стиха перечисление особенно тяжких грехов. Обычно они излагаются в форме повествования о грешных душах: одна душа разлучает жену с мужем, другая “заламывает рожь” и вынимает из хлеба “спорину”, третья отнимает у коров молоко в “ивановски ночи”.[118] Все эти прегрешения представляют собой “джентльменский набор” деревенского колдуна или колдуньи: рассказы о порче свадьбы и наведении “остуды” между супругами, “заломах” и “зажинках” (“прожинах” и т.п.), не дающих хлебу “спориться”, а также похищении молока у коров, совершаемом чудесным помощником колдуна или самим последним, широко распространены в несказочной фольклорной прозе северных и центральных регионов России.[119]

Таким образом, стих о Пятнице и труднике имеет в своей основе достаточно широкий пласт традиционных верований и нормативов поведения, распространенных в среде русского крестьянства. Можно, впрочем, указать на одно явление, очевидным образом связанное с сюжетом этого стиха. Речь идет об особом типе крестьянского визионерства, известном по обширной группе источников XVI—XVIII вв. Первый из них — сообщение Стоглава о “лживых пророках”:


Да по погостом и по селом ходят лживые пророки — мужики и жонки, и девки, и старыя бабы, наги и босы, и, волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются и  сказывают, что им являются святыя Пятница и Настасия и велят им заповедати християном каноны завечати. Они же заповедают в среду и в пяток ручнаго дела не делати, и женам не прясти, и платия не мыти, и камения не разжигати, а иные заповедывают богомерзкие дела творити кроме божественных писаний...[120]


Несмотря на соборное осуждение, в последующие полтора столетия подобные “пророки” чувствовали себя достаточно вольготно. Об этом, в частности, свидетельствует история Красноборской церкви Нерукотворного Образа, стоявшей в Комарицком стану Устюжского уезда.[121] В начале 1620-х гг. в “диком” болотистом лесу на берегу Северной Двины явился чудотворный образ Спаса. В 1628 г. здесь был построен храм, куда съезжались богомольцы, чаявшие исцеления, а тринадцать лет спустя здесь начались чудеса, записи о которых составили особую летопись. 9 июня 1641 г. красноборский Нерукотворный Образ явился просвирнице Варваре и повелел “чтобы съезжалися священицы и дияконы со образы на Красной Бор ко всемилостивому Спасу и веру бы держали велию и молилися Господу Богу и все бы православные християне съезжалися и молилися Господу Богу и грехов своих почясту каелись”.[122] Через месяц, 9 июля, в храме случилось другое чудо: крестьянка Акилина исцелилась “ото очныя болезни”. Когда она выходила из церкви, “некая Божия сила” повергла ее на землю. Очнувшись, Акилина рассказала, что видит три иконы, стоящие меж церковными дверьми: два образа Богородицы из близлежащих церквей и красноборский чудотворный образ, “да стоит жена светлообразная лицем покрывшыся убрусом”. “Светлообразная жена” велела Акилине “сказывати во вьсем мире”, чтобы священники и миряне приходили на Красный Бор ко всемилостивому Спасу “и молились бы и милости просили у него, а хмельные бы люди отнюдь в церковь не ходи(ли) и табака бы отнюдь не пили и матерно бы отнюдь не бранились и жыли быи по святых отец правилу”. Если же православные не исполнят этих заповедей, “будет на них... мраз люты и снег и лед и камение горящее... и будет молние огненое и лица своего воображеного и храмов не пощажу и их каминием побью и по иным местом хлебы и трава озябьнет и скоти ваши с голоду погибнут”.[123]

В течение летних месяцев 1641 г. на Красном Бору совершилось еще несколько чудесных исцелений от “очныя болезни” и от “расслабления”. Затем в середине августа исцеленной Фекле Спиридоновой явились “всемилостивый Спас и Пречистая Богородица Тифиньская с Паче езера” и также заповедали воздержание от пьянства, “питья табаки” и матерн\ой брани. Летопись о чудесах от красноборского образа почти дословно повторяет те же самые заповеди и эсхатологические угрозы, добавляя к ним цитату из вышеупомянутого поучения против матерной брани.[124] Добавляется также запрет на работу в праздники: “...И християня бы в праздники Господнии никакия работы не (ра)ботали и трав не косили и хлеба не жали, а буде что и выжнут и то все з грезью станет”.[125] В последующие годы видения Акилины и Феклы подкреплялись не только “позитивными”, но и “негативными” чудесами. Дьякон Василий Молов, “почавший питии... проклятую табаку”, был поражен слепотой, а другой любитель табака — крестьянин Трофим — и вовсе был наказан смертью, причем приходской священник не смел отпеть его “страха ради Божия и погребе его тако”.[126]

История красноборских чудес не уникальна. А. С. Орлов указывает на “Известие о явлении иконы Знамения”, повествующее о том, как в 1663 г. в том же Устюжском уезде “Божия Матерь, с преподобным Кириллом Белозерским, явилась жителю Пермогорской волости Ивану Тимофееву и указала место, где обретут ее икону; при этом Божия Матерь велела... “поведати всем, да не бранятся матерны, и табаку да не пиют, и среду и пяток честно да хранят””.[127] В недавней работе А. С. Лаврова рассматривается история холмогорского крестьянина Архипа Поморцева (1720-е гг.), близкая к сюжету стиха о Пятнице и труднике, а также местный культ Параскевы Пиринемской (XVII — начало XVIII вв.), имеющий очевидные параллели с красноборским “молением”.[128] Таким образом, очевидно, что традиция подобных видений имела достаточное распространение на Русском Севере в XVII в. Сходные мотивы обнаруживаются и в недавно исследованных Е. К. Ромодановской сибирских материалах XVII—XVIII вв.[129] Богородица, святой Николай, “девица в светлой одежде” и “неведомо какой человек”, являвшиеся сибирским крестьянам, также заповедали им отказаться от матерной брани, блудного греха, ношения “немецкого платья”. Как правило, эти запреты сопровождаются угрозами эсхатологического характера: “А как де с сего числа православные крестьяне в вере Христове матерною лаею бранитися не уймутца, и будет де на них с небес туча огненная, камение горяще и лед”.[130] В одном видении особо запрещается проклинать домашних животных (в севернорусской традиции этот мотив корреспондирует с представлениями о проклятых детях): “Скота бы не проклинали и в лес отпущали бы благословясь. А ежели де будите впредь бранитца такою бранью, то весь скот у вас выпленю до копыта”.[131] Подобные случаи фиксировались в сибирской традиции и позднее: так, в начале XX в. в д. Яркиной (среднее Приангарье) “рассказывали, что одна баба заблудилась в лесу; вернувшись домой, несколько дней была “без языка” (молчала), а потом рассказала однодеревенцам, как в лесу ей было видение “Пресвятыя Богородицы Девы Мареи”: она жаловалась на то, что “бабы и девки шьют себе модны и красны платья, посты и пятницы не блюдут и в бани по субботам ходят”. С этого времени яркинцы перестали ходить в баню по субботам, а если случится когда идти, то стараются это сделать в обеденную пору”.[132]

И рассмотренные сказания о чудесах, и вышеописанные духовные стихи используют одну и ту же сюжетную ситуацию: визионеру является сакральный персонаж (чаще всего это — Богородица) и приказывает поведать миру о необходимости соблюдения определенных запретов и предписаний. Иногда эти заповеди сопровождаются эсхатологическими угрозами и предсказаниями. Характерно, что мотив видения, широко представленный в средневековой литературной традиции, практически отсутствует в русских духовных стихах — за исключением вышеупомянутых. В “Голубиной книге” и “Иерусалимском свитке” явление сакрального персонажа заменяется чудесным падением с небес священной книги (свитка) космологического или назидательного содержания.[133]

Не останавливаясь на общей типологии и семантике этических предписаний в контексте русского простонародного визионерства (о чем речь пойдет ниже), вернемся к рассматриваемым запретам на матерную брань и “хмельное питие”. Б. А. Успенский, в своей фундаментальной работе о мифологических аспектах русской матерной брани,[134] указывает на “отчетливо выраженную культовую функцию” последней в славянском язычестве. По мнению исследователя, ритуальные функции матерной брани могут быть гипотетически разделены на несколько культурно-хронологических пластов: “На глубинном (исходном) уровне матерное выражение соотнесено, по-видимому, с мифом о сакральном браке Неба и Земли — браке, результатом которого является оплодотворение Земли. На этом уровне в качестве субъекта действия в матерном выражении должен пониматься Бог Неба, или Громовержец, а в качестве объекта — Мать Земля. Отсюда объясняется связь матерной брани с идеей оплодотворения... На этом уровне матерное выражение имеет сакральный характер, но не имеет характера кощунственного. <...> На другом — относительно более поверхностном — уровне в качестве субъекта действия в матерном выражении выступает пес, который вообще понимается как противник Громовержца. <...> Соответственно, матерная брань приобретает кощунственный характер. На этом уровне смысл матерного выражения сводится к идее осквернения земли псом, причем ответственность за это падает на голову собеседника. <...> На следующем... уровне в качестве объекта матерного ругательства мыслится женщина, тогда как пес остается субъектом действия. На этом уровне происходит переадресация от матери говорящего к матери собеседника, то есть матерная брань начинает пониматься как прямое оскорбление... Наконец, на наиболее поверхностном и профаническом уровне качестве субъекта действия понимается сам говорящий, а в качестве объекта — мать собеседника”.[135] Вряд ли стоит оспаривать существование средневековых представлений об особой магической силе матерного слова, равно как и особую роль матерных выражений в языческой культовой практике (хотя сама по себе объяснительная модель “основного мифа” не кажется эвристически оправданной и в данном случае[136]). Для настоящего исследования, однако, важен не столько семантико-палеонтологический аспект проблемы, сколько социально-психологические особенности употребления матерной брани в русской крестьянской культуре XVII — XIX вв. В связи с малой изученностью этой темы[137] здесь можно предложить лишь некоторые гипотетические наблюдения. Прежде всего, непонятно, что понимается под матерной бранью в вышеописанных поучениях, видениях и духовных стихах: выражения, прямо или косвенно подразумевающие значение matrem tuam futuo (futui), canis matrem tuam subagitet и т. п., или более широкий пласт обсценной лексики? В первом случае кощунственность матерных выражений объясняется тем, что они оскорбляют Богородицу, Мать Землю и родную мать бранящегося. При этом тяжесть оскорбления такова, что оно влечет за собой эсхатологические последствия. В духовном стихе “О матерном слове”, записанном В. Ф. Ржигой в 1906 г., поется:


Вы, народ Божий-православный,

Мы за матерное слово все пропали,

Мать Пресвятую Богородицу прогневили,

Мать мы сыру-землю осквернили;

А сыра-земля матушка всколебается,

Завесы церковные разрушаются,

Проидет к нам река огненная,

Соидет судия к нам праведная.[138]


Согласно полесским материалам, собранным и опубликованным А. Л. Топорковым, “от матерной брани под ногами горит земля, Богородица плачет, проваливается под землю, ругань тревожит мать, похороненную в земле”.[139] Однако те же материалы крестьянской культуры XIX — XX вв. показывают, что эсхатологическое значение как правило соотносится не с матерной бранью вообще, а специально с женской бранью.[140] Показательно, что в Полесье мат может восприниматься в качестве запретного для женщин мужского слова; это объясняется следующим этиологическим рассказом:


Ишо? Гасподь па дарози, а жэншчына жыта жала. А ён спраси?: “Пакажы мне дарогу”. А ана яму рукой махнула: “Мяне врэмэни нема”. И ён каза?: “Дак нехай тебе век не буде врэмэни!” А прыйшо? ён к мушчыне — мушчына кажэ: “Садис, дедок, мы с табой пакурым, пасыдим, я тябе пакажу дарогу. Ядри яё налева, што ана тебе адказала. Хади сюды”. И Бог сказа?: “Ты — ругайса, а жэншчыне ругаца неззя”. [141]


Таким образом, можно предполагать, что в восточнославянской народной культуре XIX — XX вв. матерная брань имела более или менее устойчивое гендерное приурочение.[142] Это вполне естественно, так как в большинстве культур коитальные инвективы по-разному функционируют в женской и мужской среде; зачастую здесь можно говорить “о мужских инвективах и женском употреблении определенных инвектив”.[143] Если такая же ситуация имела место в русском обиходе XVI—XVII вв., то очевидно, что история рассматриваемых запретов обладает и определенной гендерной подоплекой. Возможно, что специфически женские запреты (на домашнюю работу по средам и пятницам, матерную брань и т.п.) получили универсальное значение и были наделены особым религиозным смыслом в эсхатологической перспективе визионерства и религиозных движений XVII в.

С другой стороны, вполне вероятно, что под матерной бранью в эту эпоху могли пониматься и другие обсценные инвективы. В этом случае следует предполагать, что запрет прежде всего касался ритуализованных ситуаций употребления ругательств. Насколько можно судить по фольклорно-этнографическим материалам XIX—XX вв.,[144] в крестьянской традиции такие ситуации были характерны прежде всего для свадебного ритуала, а также для святочных, масленичных и троицко-купальских обрядовых комплексов. По мнению большинства исследователей, бранные слова здесь, как правило, связаны с апотропеической и продуцирующей магией.[145] Кроме того, “срамные” песни и игры были, по-видимому, характерны для определенных периодов  деревенских “престольных” праздников, типологически близких братчине.[146] Весьма вероятно, что хлыстовская аскетика была главным образом направлена именно против этих традиционных типов праздничного поведения. В некоторых формулировках хлыстовских заповедей ассоциация брани и праздничного поведения эксплицируется: “вина и пива не пить, где песни поют, не слушать, где драки случатся, тут не стоять и не браниться”.[147] Очевидно, что в том же контексте следует интерпретировать и порицание пьянства. Т. А. Новичкова, посвятившая специальную статью народно-поэтическим вариациям топоса “чаши с хмельным питием”,[148] выделяет здесь два доминантных образа: праздничного пира, где пьянство обладает ритуальным и магическим значением, и балладного кабака, ассоциирующегося с горем, нищетой, беспутным поведением блудного сына и т. п. Широкое распространение последнего стоит, по-видимому, относить к XVII в., о чем свидетельствует не только народная баллада, но и другие историко-литературные материалы.[149] Однако ни в стихе о Василии Великом, ни в сказаниях о севернорусских визионерах, ни в хлыстовской аскетике тема кабака никак не отражается. Пьянство здесь связывается не с мирской идеей Горя-Злочастия, “доводящего” молодца до “иноческого чина”, а с самоосквернением человека “хмельным духом”, отгоняющим Духа Святого, оскорбляющим Богородицу и Христа. Поскольку речь идет о повседневном контексте крестьянского обихода, есть все основания предполагать, что подразумевается именно праздничное пьянство, непосредственно соприкасающееся с народно-религиозными практиками в контексте традиции престольных и заветных праздников, “канунов” и т. п.

Таким образом, хлыстовская аскетика была направлена, прежде всего, против основополагающих аспектов крестьянской ритуальной традиции. В этом она сродни церковно-учительной критике, которой неоднократно подвергались народные обряды. Ограничиваясь XVI—XVII вв., можно назвать послание игумена Панфила (1505 г.), статьи Стоглава о народных обычаях, челобитную нижегородских священников 1636 г., окружное послание суздальского архиепископа Серапиона (1642 г.), царские указы 1647—1648 гг. и др. Однако, как правило, эти поучения продиктованы желанием оградить “чистоту” христианской веры и прекратить “бесчинства”. Так, во вступлении к упомянутой челобитной нижегородских священников (ее автором, скорее всего, был Иван Неронов), обличающей и нерадение священников вкупе с паствой, и различные народные обряды, и привычку к матерной брани, читаем: “...За леность и нерадение поповское от многаго пиянства и безчинства, по Давидову, государь, слову, погибе благоговейныи..., по своей воли без страха повыкли жити, яко заблуждьшая, не имуще пастыря”.[150] Этот пассаж вполне соответствует культурной программе кружка “ревнителей благочестия”, балансировавших между религиозным консерватизмом и просветительскими тенденциями. Сектантская же аскетика, равно как и подкреплявшие ее простонародные верования, имеет отчетливый эсхатологический подтекст. Для крестьянина отказ от нормативной практики повседневного обихода — семейной жизни и семейной же обрядности, праздничных гуляний, подразумевавших ритуальное пьянство и сквернословие, и т. п. — мог быть обоснован только эсхатологическими аргументами. Близость конца света подразумевала, что обычный, “мирской” порядок вещей не может сохраниться, а разрушение этого порядка, в общем-то, и означало конец света — в смысле гибели крестьянской культуры как таковой.

Итак, хлыстовское нормирование повседневной жизни предполагало отказ от одного из важнейших для деревенской традиции способов контакта с сакральным миром — праздничной культуры. Что же предлагалось взамен?

И в начале XVIII в., и позднее главной составляющей хлыстовского культа было радение. Характерно, что во времена Лупкина сами хлысты называли радения “беседой святых отец”. Из этого следует, что радения могли прямо противопоставляться деревенской праздничной культуре, где термин “беседа” употребляется для обозначения святочных посиделок молодежи, а также праздничных собраний вообще. Материалы первого следствия о христовщине показывают, что уже в 1710-х гг. радельная практика была вполне стабильной, состояла из устойчивой последовательности ритуальных действий и имела развернутое религиозно-мифологическое обоснование. Обычно радения совершались по ночам накануне особо чтимых праздников (в материалах рассматриваемого дела фигурируют весенний Николин день, девятая пятница, Покров). Собравшиеся оставались в одних рубашках (сарафанах) без пояса и босиком, рассаживались по лавкам и начинали петь Иисусову молитву в дониконовском варианте (“Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных”). Затем на них “сходил Святой Дух”, поднимая с лавок и заставляя пророчествовать. Иногда во время пения молитвы сектанты не сидели, а ходили “по избе вкруг”.[151] Согласно одному из показаний, помимо молитвы на радениях пели и некие “стихи”, однако ничего более подробного о них выяснить не удалось.[152] Вот как выглядела картина радения в описании самого Лупкина:


И быв де у оного Никиты, по три ночи пели Исусову молитву. И он (Лупкин. — А. П.) де сидит в переднем углу, а сидит де он в камзоле, а другие де ходят и сидят в рубашках и босиком. <...> И ходя, скакали и, скачючи, пели Исусову молитву. А он де их ходить не посылывал, а подымало де их с места Духом Святым, и подымает их от полу на поларшина и четверти на три. И скачют де по полу часу и больши. И в нашестве на них Духа Святаго говорят де они, что веруйте де в Отца и Сына и Святую Тройцу, а ничего не прорицают, и невелят вина и пива пить и с женами спать, так в них действует Дух Святый. И как они говорить престанут, и мало де помнят, что говорит усты их Дух Святый.[153]


Вряд ли стоит верить сообщению Лупкина о том, что эта экстатическая практика была изобретена им самим после молитвенного опыта в Москве (см. выше). Представляется, что и “моление духом”, упоминаемое Евфросином, и обряды, описанные с чужих слов Димитрием Ростовским, очень близки, если не идентичны “беседам” Лупкина и его последователей. Очевидно, что Лупкин просто хотел оградить от преследований другие группы сектантов, в частности — московскую, состоявшую из учеников Ивана Суслова. Однако сами описания радений, сохранившиеся в материалах следствия, имеют, по-видимому, достаточную степень достоверности. В связи с этим необходимо вернуться к проблеме источников и социально-психологического значения ранних радений. Прежде всего, стоит отметить особую роль Иисусовой молитвы в экстатической практике христовщины 1710-х гг. (Затем она разовьется в особое песнопение — “Дай нам, Господи, к нам Иисуса Христа...”: см. ниже, в главе 3). По справедливому замечанию Ю. Клэя, это обстоятельство позволяет возводить технику радения к традициям русского исихазма.[154] Применительно к России XV—XVI вв. развитие исихастских практик умной молитвы, созерцательного делания и т. п. обычно связывают с прп. Нилом Сорским и его последователями-“заволжцами”.[155] Действительно, в творениях прп. Нила достаточно подробно излагаются особенности молитвенной техники, разработанной византийскими иноками и уделявшей особое внимание повторению Иисусовой молитвы вкупе с определенными дыхательными упражнениями:


И понеже речено есть, яко благым помыслом последующе лукавии входят в нас. Того ради подобаеть... зрети присно в глубину сердечьную и глаголати: Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуи мя, все; овогда же пол Господи Иисусе Христе, помилуи мя; и пакы премени глаголи Сыне Божии, помилуи мя — еже есть и удобнее новоначалным, рече Григорие Синаит. Не подобает же, рече, чясто пременяти, но покосно. <...> И тако глаголи прилежно, аще стоа, или седя, или и лежа, и ум в сердце затворяи и дыхание держа, елико мощно, да не часто дышеши, якоже глаголеть Симеон Новыи Богослов и Григорие Синаит. Призыви Господа Иисуса желателне и терпеливне, и пождателне, отвращаяся всех помысл.[156]


Однако для понимания истоков хлыстовской радельной традиции важнее иметь в виду другой исихастский текст, исследованный А. С. Орловым по русским материалам XVI—XVII вв. и, по-видимому, не имеющий прямой связи со школой Нила Сорского. (Об этом, в частности, говорит его присутствие в 13-й главе Домостроя первой редакции). Речь в этой, богословски весьма двусмысленной, статье идет о последствиях непрестанного (“яко из ноздрей дыхание”) возглашения Иисусовой молитвы. Если человек постоянно ее повторяет, то “по первом лете вселится в него Христос Сын Божий, по вторем лете внидет в него Дух Святый, по третием лете приидет к нему отец. И, вшед в него, и обитель в нем себе сотворит Святая Троица. И пожрет молитва сердце, и сердце пожрет молитву. И начнет клицати безпрестани сию молитву день и нощь духовне и седечне и будет свободь всех сетей вражиих...”[157] А. С. Орлов упоминает шесть случаев присутствия этого текста в памятниках XVI—XVII вв.: три раза он встречается в составе различных сборников, еще три — в Псалтырях с последованием. По мнению исследователя, рассматриваемый текст о молитве был составлен “в среде исихастов, византийцев или южных славян, затем появился на Русь не позднее XV века... На Руси текст этот продолжал сохранять в подробностях следы своего иноземного происхождения...”[158]

Не останавливаясь на естественным образом возникающих вопросах о генезисе и истории этого текста в русской религиозной культуре, отмечу, что в XVI—XVII вв. он, по-видимому, имел достаточно широкое распространение в клерикальной и монастырской среде в качестве “упрощенного” и кратко сформулированного обоснования молитвенной практики исихастов. При этом слова о постепенном “вселении” лиц Святой Троицы в молящегося могли, очевидно, восприниматься не только как риторическая фигура, но и буквально. В последнем случае текст о молитве мог стать непосредственным обоснованием для мистико-экстатической техники, подобной той, что практиковал Лупкин. Апотропеический оттенок этого текста мог также играть достаточно важную роль в контексте эсхатологических настроений рубежа XVII и XVIII вв.: в мире, где уже “народился антихрист”, действительно сложно освободиться от “сетей вражьих”; а Святая Троица или Дух Святой, вселившись в молящегося, наверное защитят его даже в “последние времена”.

Показательно, что рассматриваемое поучение об Иисусовой молитве встречается и в различных контекстах русской религиозной культуры XVIII—XIX в. — вне прямой связи с христовщиной и скопчеством. Его очевидный отголосок можно видеть в опубликованной В. Г. Суворовым тверской легенде “Чего черт боится?”, где пустынник, преследуемый дьяволом, спрашивает своего искусителя, почему тот не мог войти в деревню, в которой он ночевал. Дьявол отвечает так: “Потому что там живет благочестивая вдова и каждую минуту творит Христову молитву, а она жжет нас, дьяволов, как огонь”. “А Христова молитва коротенькая, — добавляет рассказчик легенды, — “Господи, Иисусе Христе, помилуй меня!”— вот и вся. Эта молитва всех лучше, читай ее поминутно, и через три года можно во святые попасть (курсив мой. — А. П.)”.[159] В качестве отдельной главы это же поучение было включено в рукописные и печатные версии “Цветника аввы Дорофея” — сборника аскетических текстов, широко распространенного в русской религиозной (в том числе и старообрядческой) культуре XVII—XVIII вв.[160][161] а в одном из дополнительных рассказов, написанных анонимным автором.[162] Таким образом, очевидно, что поучение об Иисусовой молитве имело достаточно широкое распространение в русской религиозной культуре XVII—XIX вв. Думаю, что именно оно сыграло важную, если не определяющую, роль в сложении экстатической молитвенной практики и идеологии самосакрализации, характерных для христовщины и скопчества. Воспроизводилось оно и в виде самостоятельного текста. Из “Цветника Дорофея” поучение об Иисусовой молитве попало и в самый известный из поздних памятников русского исихазма — “Откровенные рассказы странника”. Правда, оно находится не в первой части “Откровенных рассказов”, основой которой, как полагают исследователи, послужило сочинение архимандрита Михаила (Козлова) “Искатель непрестанной молитвы”,

Другой существенный элемент радений — причащение, которое, как мы видели, сопоставимо с соответствующим обрядом поморских беспоповцев. По-видимому, и у старообрядцев, и у хлыстов оно имело более или менее отчетливую эсхатологическую мотивировку. “Крестьянская евхаристия”, подразумевавшая отказ от официальной церковной обрядности, в равной степени ассоциировалась и с “последним”, и с “первым” временем: с наступающим царством антихриста и с эпохой первых христиан. На процессе 1745—1756 гг. просвиряк Чудова монастыря Варлаам (в миру крестьянский сын Василий Шишков) показывал, что хлеб во время радений он раздавал “по примеру Христа, раздававшего на вечере хлеб ученикам своим”.[163] В этом смысле показательно, что Лупкин отождествлял себя с Христом, “ходившим по морю и по рекам вавилонским”[164]. Образ корабля с Христом и апостолами очевидным образом связан с идеей ограждения и спасения верных в ситуации наступления “последних времен”. Определенную роль эта топика играла и в старообрядческой проповеди самосожжения. Один из наиболее активных севернорусских устроителей “гарей” диакон Игнатий рассказывал единомышленникам о своем видении чудесных кораблей, наполненных сожегшимися людьми:


...С небеси показавшамися четыри корабля великие, полны множества народа христианского, аки по морю, по воздуху пловуще и глагола ми некто в видении, сей большой корабль твой, а по нем менший твоих клевретов, старцев Соловецких, отца Пимина корабль, отца Германа корабль и отца Иосифа корабль...[165]


М. Б. Плюханова, исходя из этого и других текстов, полагает, что в традиции старообрядчества самосожжение представляло собой род самовольного Страшного суда, подразумевающего, по народно-религиозным представлениям, “перемещение-переплывание” через огненную реку.[166] В сходном ключе исследовательница толкует и хлыстовскую ритуальную традицию: “...Радение было обрядом перехода в другой мир. Переход осуществлялся через высший суд. <...> В пределах обряда воспроизводилось то положение между жизнью и смертью, к которому привыкло народное религиозное сознание XVII в.”[167] Хотя в целом с мнением Плюхановой можно согласиться, следует отметить, что и в радельных обрядах, и в хлыстовском религиозном дискурсе вообще тема суда играет несколько меньшее значение, чем это представляется исследовательнице. С одной стороны, символика христовщины в ориентируется не только на апокалиптическую, но и на евангельскую топику, с другой — активно использует традиционный фольклорный образ “героев-корабельщиков”[168]. Поэтому и в обрядности, и в фольклоре сектантов особенно важна тема избранничества. Скорее всего, в конце XVII — начале XVIII в. она также понималась в эсхатологическом контексте, но отражала несколько иной тип представлений о “последних временах”.

Определенную связь с эсхатологическими верованиями можно, наконец, усмотреть и в радельных “пророчествах”. Хотя, как я покажу ниже, функциональная и типологическая специфика пророчеств имеет отношение к различным формам и символам крестьянских культурных практик, в ранней христовщине они могли иметь особый эсхатологический оттенок. Приведу один пример. Среди подследственных на хлыстовском процессе 1733—1739 гг. был старец Чудова монастыря Иоасаф (до пострижения — “кравчий господина Нарышкина” Иван Семенов). Согласно его показаниям, полученным “с битья плетьми”, на радениях Иоасаф “пророчествовал..., что будут пожары и не будет дождя и оттого не даст Бог плода и будто не будет преставления света”.[169] Это признание представляет собой характерную попытку обмана следователей, достаточно часто встречающуюся в протоколах допросов сектантов: признавая сам факт произнесения тех или иных слов, подсудимый утверждал, что они имели противоположное и, соответственно, не криминальное значение. В действительности Иоасаф, конечно, пророчествовал о том, что конец света будет, поскольку засуха, пожары и бесплодие земли постоянно называются в качестве признаков наступления “последнего времени” как в эсхатологических апокрифах, так и в народных поверьях о конце света.[170] “О пожарах и бездождии” пророчествовал и юродивый Андреян Петров — один из видных деятелей московской христовщины начала 1740-х гг.[171] Однако, насколько это явствует из следственных материалов, в ряде случаев пророчества все же не имели эсхатологического характера.

Первое следственное дело о христовщине закончилось для сектантов сравнительно благополучно. Большинство из них было освобождено в конце 1717 г. Среди отпущенных на свободу был и Лупкин; на процессе 1733—1739 гг. его вдова и другие сектанты показывали, что он откупился, дав взятку подьячему Углицкой воеводской канцелярии и архимандриту Андронику. По одним показаниям, сумма составляла триста рублей, по другим — двести,[172] однако в любом случае это были очень большие деньги. Скорее всего, они были собраны усилиями значительного числа единомышленников Лупкина.[173]


МОСКОВСКИЕ СЛЕДСТВЕННЫЕ КОМИССИИ

И ЭВОЛЮЦИЯ ХРИСТОВЩИНЫ


Последующие полтора десятилетия были вполне благополучным для христовщины временем. Хлыстам лишь дважды приходилось сталкиваться с официальными властями, и оба раза сектанты избегали сколько-нибудь серьезных преследований. В первом случае несколько хлыстов было привлечено по производившемуся в 1721 г. делу князя Ефима Мещерского. Оно началось с того, что крестьянин из Коломенского уезда Данила Васильев был арестован за “противное сложение перстов”. На допросе в Тайной канцелярии он показал, что “за оное сложение действует в нем дух святый и очевидно он видит. А ежели ему трехперстным сложением креститься и от того тот дух святый отнимется...” Своим учителем Данила назвал зарайского подьячего Федора Григорьева. “А оный зарайский подъячий из согласия христовщины и учился в доме денежного мастера Максима Еремеева, которой и с женою оное его учение слышали и заповедывал в понедельник, среду и в пяток иметь пост”. Федор Григорьев и жена Максима Еремеева Алена Григорьева были также привлечены к делу, однако в дальнейшем внимание следствия переключилось на князя Мещерского, к которому привела цепочка арестов, и розыск о христовщине прекратился.[174]

Другое следственное о мистических сектантах чуть было не началось в Веневе в 1725 или 1726 г. Во время Великого поста в доме посадского человека Семена Миляева, слывшего в городе “богомолом”, было арестовано несколько человек. Во время ареста в доме Миляева был найден сосуд с кровью, а когда веневский протопоп осмотрел арестованных, обнаружилось, что у них у всех “из ручных жил пускана кровь”. На допросе они показали, “что пускал де им... солдат Карманов будто от скорби”. Вскоре все арестованные были отпущены.[175]

Во время процесса 1733—1739 гг. казначей Высокопетровского монастыря иеромонах Филарет (в миру — веневский купец Федор Григорьев Муратин) рассказал об этом эпизоде следователям. После этого к следствию были привлечены многие из тогдашних веневских арестантов. Однако все они отвергали обвинения в ереси. Взятый в 1733 г. в Москву Карманов показал, что он кормится тем, что пускает кровь, и в тот великопостный день был вызван к Миляеву, который “от болезни руками мало владел”. Ему он и пустил кровь, а другим не пускал. “А про оных де Миляева и Брежнева народная речь обноситца, что они богомолы и хмелного ничего не пьют”.[176]

Единственные признательные показания, которые следователям удалось получить от веневских сектантов, принадлежат посадской жене Федоре Евстратовой. Она рассказала, что Миляев учил ее креститься “двумя персты”, творить Иисусову молитву, не ходить замуж, не пить вина и пива, сохранять учение в тайне. В доме Миляева бывали и “собрания”.


А в тех де собраниях... сидя по лавкам пели молитву Господи Иисусе Христе Сыне Божий и Дух Святой помилуй нас...; и потом... девка Матрена Федорова, встав с лавки, стала трястись... и потом вертелась кругом... А приходящие де люди в то время говорили,  что де на тое девку... находил Дух Святой. И после де того верченья та ж девка Матрена роздавала им всем нарезаного кусочками хлеба с блюда, которое де держала другая девка Домна. А сказывала де та Матрена, что тот хлеб от Духа Святаго и чтоб они принимали ево вместо причастия и велела захлебывать из жбана квасом... <...> Да оной же Миляев говорил ей Федоре, что де она, Федора, собою красна и того де ради такие ему в согласие ненадобны и велел ей, Федоре, пустить из себя кровь; и она де Федора..., призвав... цирюльника, кровь пустить велела...[177]


Следственные материалы показывают, что в 1720-х гг. христовщина получила распространение в Москве и Московском уезде, Веневе,  Веневском и Коломенском уездах, а также в Ярославском, Костромском, Углицком, Переяславль-Залесском и Ростовском уездах.[178] Однако первое место по числу сектантов занимала Москва: здесь насчитывалось до 13 “мест молитвенных собраний”.[179] Одним из московских центров христовщины был дом окончательно поселившегося здесь Лупкина: он перевез в Москву жену и сына, однако вскоре постриг их в разных монастырях.[180] Ивановский монастырь, где иночествовала жена Лупкина Акулина Иванова (в постриге — Анна), также был важным центром христовщины. Главой здешней общины была старица Настасья (в миру — Агафья) Карпова, вступившая в секту еще в начале 1700-х гг. Христовщина распространилась и в двух других женских монастырях — Варсонофьевском и Никитском, а также среди московских и подмосковных купцов, посадских людей, монахов, крестьян, фабричных и ремесленников. Всего следственной комиссией 1733—1739 гг. было осуждено 126 москвичей.

Столь широкое распространение секты не могло не привлечь внимания властей. В январе 1733 г., всего через два месяца после смерти Лупкина (он скончался в ночь на девятое ноября 1732 г. и был погребен в Ивановском монастыре рядом с Иваном Сусловым), негласный полицейский агент, “сыщик из воров” Семен Караулов донес московскому главнокомандующему графу Салтыкову что в городе имеется “четыре дома, в которых чинятся непотребности и собираются в праздники по ночам разных чинов люди, старцы старицы и прочие”.[181] Благодаря этому доносу городским властям удалось арестовать 78 сектантов. По определению Сената и Синода, 15 января в Москве была учреждена следственная комиссия из духовных и светских лиц. Вскоре было арестовано значительное число людей, подозревавшихся в принадлежности к секте. 14 человек переслали в Петербург, где делом занималась “особливо высокоучрежденная комиссия”. В нее вошли три архиепископа и три кабинет-министра. Следствием здесь руководил Феофан Прокопович, бывший в то время архиепископом великоновоградским и великолукским.[182] Приговор санкт-петербургской комиссии был сообщен Синоду 11 октября 1733 г., после чего было постановлено публиковать по всей империи указы, “которыми скрывшиеся от следствия последователи христовщины приглашались являться к духовным властям сроком по 1 января 1735 г.”[183] Период интенсивной деятельности московской комиссии пришелся на 1734—1735 гг., однако по некоторым делам следствие велось и позже. Поэтому комиссия была распущена лишь в марте 1739 г.

Всего в ходе этого процесса было осуждено 303 человека, кроме того, в материалах комиссий значится 150 “несысканных оговорных”. Пятеро — старица Ивановского монастыря Настасья (Агафья) Карпова, иеромонахи Высокопетровского монастыря Филарет (Федор Григорьев) Муратин и Тихон (Тимофей Иванов) Струков, монах веневской Богоявленской пустыни Савватий Струков и вкладчица Варсонофьевского монастыря Марфа Павлова — были приговорены к смертной казни. Настасью, Филарета и Тихона публично обезглавили на Сытном рынке в Петербурге. Остальным осужденным назначалось “наказание кнутом, урезание языка и ссылка в работы”; “наказание кнутом и ссылка в работы или на житье”; “наказание плетьми и ссылка в монастырь или возвращение на место жительства”.[184]

В 1736 г. властям стало известно и о могилах Суслова и Лупкина в Ивановском монастыре. Первоначально над могилой Суслова находилась “гробница с немалым украшением”, сходная, по-видимому, с вышеупомянутыми “палатками” над могилами местночтимых святых. На ней была сделана надпись о погребенном здесь “угоднике Божьем”. Однако во исполнение петровского указа от 12 апреля 1722 г. об уничтожении кладбищенских надгробий[185] “гробница” Суслова была снесена. Надпись, сколотую с нее, сектанты вделали в стену церковной трапезы, а на месте погребения развели сад. В 1732 г. рядом с могилой Суслова был похоронен Лупкин, которому также поставили “гробницу” с надписью о святости погребенного. По решению Сената и Синода сад, надпись и “гробница” были уничтожены, а тела Суслова и Лупкина предписывалось эксгумировать, вывезти “в поле” и сжечь.[186]

Через шесть лет после роспуска первой следственной комиссии началось второе крупное дело о христовщине. Обстоятельства открытия дела были примерно такими же, как и в 1733 г. Община сектантов была обнаружена благодаря другому “сыщику из воров” — Ивану Каину, ставшему впоследствии героем бестселлера русской лубочной литературы XVIII — XIX  вв. В феврале 1745 г. он сообщил московскому главнокомандующему генерал-аншефу Левашову о купеческой жене Федосье Яковлевой, донесшей на своих родителей и брата, “что они богопротивных сборищ согласники и с ней, Федосьей..., бывали на богопротивных сборищах”.[187] Сразу же были произведены у родных Федосьи, в[A2] Варсонофьевском и Ивановском монастырях и в доме одного из видных деятелей секты “юрода” Андреяна Петрова. Сам он был схвачен в Петербурге вместе с отставным капитаном Смурыгиным.

Первоначально следствие по новому делу о христовщине велось в Московской конторе Тайной канцелярии присланным из Петербурга советником Берг-коллегии Василием Казариновым. Однако уже в марте 1745 г. в помощь ему было назначены асессоры Алексей Гринков и Афанасий Сытин, а также несколько духовных лиц. Таким образом была учреждена особая следственная комиссия, просуществовавшая с некоторыми  изменениями в составе до 1756 г. Особых следственных органов в Петербурге не учреждалось, но допросы в Москве велись в соответствии с присланными из Синода инструкциями.

Деятельность второй комиссии о христовщине характеризуется гораздо большей жестокостью следствия, многочисленными злоупотреблениями и незаконными действиями в отношении арестантов. В. В. Нечаев замечает по этому поводу следующее: “...Отличительная черта деятельности комиссии — это крайняя суровость светского суда. В 1747 г. розыски производятся “едва не по вся дни”, и комиссия находит необходимым постоянное присутствие при ней двух заплечных мастеров, которых и требует настоятельно от сыскного приказа”.[188][189] Протоколы допросов изобилуют ложными оговорами, самооговорами и отказами от предшествующих показаний. Если первая комиссия преимущественно ограничивалась битьем плетьми на допросах и во время очных ставок, то большинство “распросных речей”, запротоколированных комиссией 1745—1756 гг., получены “с поднятия на дыбу” или “жжения огнем”. Арестованным навязывали те или иные признания, их показания редактировались и фальсифицировались. Особенно усердствовал в этом асессор Гринков, на чье поведение жаловались даже другие следователи.

По делам второй комиссии проходило около 450 человек. Пятеро были приговорены к публичному сожжению в срубе, а еще двадцать шесть — к смертной казни через обезглавливание. Остальных осудили на наказание кнутом или плетьми с последующей ссылкой, “отдачей в солдаты или матросы”, “ссылкой в монастырь на исправление”, “отдачей на прежнее жилище” или “выдачей замуж за правоверных”. Двадцать восемь человек освободили без наказания и разослали по монастырям.[190] Впоследствии, по определению Сената, смертные приговоры были смягчены: их заменили наказанием кнутом и ссылкой в Рогервик.[191]

Материалы комиссий 1733—1739 и 1745—1756 гг. позволяют с достаточной полнотой представить развитие хлыстовской ритуалистики. Кроме того, к этой же эпохе относится первая запись сектантского фольклора — составленный Василием Степановым сборник хлыстовских “песенок” (о нем см. ниже, в главе 3). “Беседы” (радения) совершались в монастырских кельях, городских домах и крестьянских избах, иногда в погребах под домами (ср. с рассмотренными выше обрядами подрешетников). Сначала мужчины и женщины садились порознь по лавкам (иногда —  раздевшись до рубах и сарафанов, “в амилотях”, и босиком) и пели Иисусову молитву. Уже к рубежу 1720-х — 1730-х гг. в некоторых общинах она начала эволюционировать в особое песнопение (“Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас. Дух Святой, помилуй нас. Пресвятая Богородица, упроси о нас у сына своего Христа Бога нашего”[192] или “Дай к нам, Господи! Дай к нам, Сыне Божий! Помилуй нас, Пресвятая Богородице! Упроси об нас Сына Своего и Бога нашего, Тобою спасет души наша многогрешныя на земли”[193]). Кроме того, на этом этапе радения могли исполняться некоторые церковные песнопения, а также собственно сектантские “стихи” и “песенки”. Затем начиналась “пророческая” часть ритуала. Исполнившиеся “духа” (в момент “сошествия” они произносили формулу “царь царем, дух, дух” или “царь царем и бог богом”) “тряслись”, “вертелись кругом” и пророчествовали. К этому времени сформировалась одна из наиболее распространенных радельных плясок, известная впоследствии как “корабль” или “корабельное радение”:


...Лупкин вертелся вкруг, а прочие согласники... ходили около Лупкина друг за другом вкруг же, вспрыгивая, которое называли “кораблем” и “вторым крещением”, говоря: “первое-де крещение вам было водою, а ныне де вам второе крещение Духом Святым, и кто де тем вторым крещением не крестится, тот де в царствие небесное не внидет”. А тот Лупкин во время того верчения вокруг говорил: “Царь великий и Бог великий”.[194]


Тематически пророчества (уже тогда делившиеся на обращенные ко всей общине и к отдельным сектантам) распадаются на несколько групп. Наиболее часто встречаются упоминания о пророчествах, воспроизводивших традиционные предписания хлыстовской аскетики (“чтоб холостые не женились, а женатые с женами б не жили и не пьянствовали б и не воровали б и поступали б по заповедям Божиим; и ежели де того чинить не будут, то де будет на них гнев Божий”;[195] “о житии в чистоте, и чтоб любили друг друга, не осуждали, и просили у Бога и Святого Духа о отпущении согрешений своих денно и ночно со слезами”[196]). Они могли быть обращены и ко всей общине, и к принимаемым в нее прозелитам. Другую группу составляют пророчества о судьбе общины или ее отдельных членов, а также “угадывание” помыслов. Преимущественная тональность этой группы — негативная: общине предрекались “напасти и распадение секты”,[197] а собравшимся — “что... одни помрут, другие будут пьянствовать, третьих постигнут беды”[198]. К этим пророчествам примыкают и собственно эсхатологические предсказания (см. выше). Наконец, к особому типу пророчеств относится глоссолалия (“говорение странными языки”), получившая достаточно широкое распространение в московской христовщине 1730-х — 1740-х гг.

Завершалось радение “причастием”: наставники или наставницы брали блюдо с нарезанным кусками хлебом и братину либо стакан с квасом (реже — водой). В квас или воду трижды погружали крест, после чего все собравшиеся принимали хлеб и питье “вместо причастия святых таин”.

По-видимому именно в рассматриваемое время среди хлыстовских ритуалов появилась “присяга” — обряд, преимущественно совершавшийся при приеме прозелита в сектантскую общину. Новичок, которому объясняли особенности хлыстовской аскетики и экстатической практики, целовал крест или икону и клялся не открывать учения никому, не исключая духовного отца. Иногда в присяге участвовали и все остальные члены общины:


А потом тот просвиряк привел его в клятву верности ко кресту, которая называется присягою, и притом говорил: “Воистинну у нас будет дело Божие истинное, и ты верь ему с истинною, а ежели де мы тебе объявим дело ложное, и в том де мы себя предаем проклятию”. И потом же все те к томуж кресту... прикладывались... и, помолясь, прощались друг с другом и, поцеловавшись друг с другом, мужеск с мужеским, а женск с женским полом, и сели по лавкам...[199]


Наконец, в эту же эпоху во время радений в московских общинах иногда совершались самобичевания. Хотя, вопреки многим позднейшим интерпретациям, флагелланство не являлось основополагающей частью хлыстовского культа, оно было зафиксировано как в 1730-х, так и позднее, во время первого скопческого процесса 1772 г. “Бичевались” железными цепочками, обухами, поленьями, завязанными в платок чугунными ядрами. Судя по всему, флагелланство было для сектантов “экстраординарным” подвигом, совершавшимся “в труд”.[200] Возможно, что таким же “трудом” считалось и кровопускание, зафиксированное во время веневского дела о “богомолах”.

Благодаря документам следственных комиссий о христовщине более понятными становятся организация и социальный состав сектантских общин 1720-х — 1740-х гг. Если на самом раннем этапе своего существования христовщина могла состоять из малочисленных странствующих “апостольских” общин, возглавлявшихся лидерами-“христами”, то теперь их место заступили многолюдные “беседы”, руководимые наставниками и наставницами. Любопытно, что общинами этого времени могли управлять и мужчины и женщины — такой наставницей, например, была осужденная первой комиссией старица Настасья Карпова. Помимо дара харизматического лидерства, определяющим качеством при выборе наставника или наставницы была, по-видимому, способность к пророчеству. Последнее вообще играло важнейшую роль в хлыстовском культе. Так, про “ярославского жителя” Степана Васильева Соплина сектанты говорили, что он “пророчеством своим... содержит небо и землю”.[201] При этом ярославские хлысты считали Соплина Христом, а его жену Афросинью Иванову — Богородицей.


Богородицею признавали ее, Афросинью, с того: когда она пойдет в круг, в то время затрепещется у ней в утробе дух св<ятой> яко голубь, и начнут все пророчествовать и узнавать, кто в чем погрешил или на кого зло мыслит...[202]


Хлыстовские общины не имели единой централизованной организации даже в пределах Москвы. Хотя Лупкина сектанты признавали “главным наставником, Христом и сыном Божиим”,[203] еще при его жизни существовала конкуренция между разными хлыстовскими лидерами. Сектанты, “приведенные” Лупкиным в начале 1730-х гг., свидетельствовали, что он не разрешал им ходить к Настасье Карповой и Филарету Муратину, “понеже де в их сборище пьянствуют и бывает де у них блудодеяние; а у него де Лупкина в сборище того не живет”.[204]

Примечательны сведения о социальном составе хлыстовских общин 1720-х — 1740-х гг. Исходя из общих данных о подследственных обеих комиссий,[205] можно утверждать, что наиболее многочисленную часть хлыстов составляли крестьяне (около 62%). На втором месте (около 18,5%) — лица, принадлежавшие к монастырскому кругу (монахи и иеромонахи, старицы, белицы, проживавшие в монастырях, монастырские вкладчицы). На третьем — купцы и посадские люди (около 9%). Кроме того, были зафиксированы незначительные группы фабричных и ремесленников; солдат, солдаток, солдатских детей, матросов и матросских детей; церковнослужителей и членов их семей. За все время следствия к нему было привлечено трое дворян; при этом совершенно ясно, что их участие в хлыстовских обрядах было более или менее случайным. Так, княжна Дарья Федоровна Хованская, обращенная в христовщину строителем Богословской пустыни иеромонахом Дмитрием Гусевым в 1743 г., показывала, что была “на сборищах” всего два раза — у купцов Ивана Дмитриева и Сергея Осипова и у самого Гусева. На радении в Богословской пустыни, “когда собравшиеся начали бить себя обухами, она “обмерла” и, выйдя с людьми своими в жилую келью строителя..., оттиралась “мунгальской” водкой”.[206]

Таким образом, в христовщине второй четверти XVIII в. наиболее активно участвовали три социальные группы. Это крестьяне, монашествующие обоих полов (а также лица, тем или иным образом связанные с монастырями) и купцы вкупе с посадскими людьми. Конечно, пропорциональный состав сектантских общин варьировал в зависимости от их географической принадлежности. В Москве к христовщине принадлежали люди различного социального положения, тогда как подавляющее большинство членов провинциальных общин составляли крестьяне. Вместе с тем представляется, что такое деление в существенной степени определяло развитие сектантской ритуалистики, идеологии и фольклора. Лидерство в общинах, как правило, принадлежало монахам и старицам, а также представителям купечества (хотя и те, и другие зачастую имели крестьянское происхождение). Благодаря этому хлыстовская традиция испытывала влияние и крестьянских религиозных представлений, и церковно-богослужебной практики, и монастырского фольклора, и наименее известной нам “посадской” культуры. Христовщина формировалась в пограничье различных социо-культурных сфер. Подобное положение сохранялось и в дальнейшем.


“ЧУЖАЯ ВЕРА” И “КРОВАВЫЙ НАВЕТ”


Таковы сведения о христовщине, дошедшие до нас благодаря материалам следственных комиссий 1733—1739 и 1745—1756 гг. Однако те же материалы послужили основанием для широко распространенного заблуждения касательно хлыстовской обрядности. Речь идет об обвинениях в свальном грехе и ритуальных жертвоприношениях младенцев. Исследователи прошлого столетия зачастую принимали их на веру. Современный автор, напротив, полагает, что “в эту версию, судя по материалам процесса, не верил сам суд”.[207] С точки зрения исторической достоверности обвинения хлыстов в групповом сексе и обрядовом инфантициде, действительно, не выдерживают критики: об этом свидетельствуют как судебно-процессуальные частности, так и литературная история, а также общекультурная типология легенды о ритуальном убийстве. Однако относительно позиции суда Эткинд заблуждается. Дело в том, что, по-видимому, именно суд (т. е. вторая следственная комиссия) инспирировал соответствующие показания сектантов. Сопоставление протоколов допросов позволяет предположить, что рассказ о жертвоприношении младенцев был составлен самими судьями и затем в готовом виде предложен подследственным.[208]

Анализ этих показаний[209] дает возможность выделить следующие мотивы легенды о ритуальном убийстве в ее применении к хлыстам:


A. Порицая брак, сектантские учителя поощряют свободные сексуальные отношения. Последние называются “любовью” и практикуются по окончании “сборищ”.

А1. По окончании “сборищ” сектанты расходятся парами по разным помещениям и совершают “любовь”.

А2. “Любовью” называется групповой сексуальный акт, совершающийся по окончании “сборища” в темноте.


B. Младенцы, зачатые во время “любви”, предназначаются для ритуального жертвоприношения.

B1. Для ритуального жертвоприношения предназначаются только первенцы мужского пола, прижитые с девственницами.


C. Младенцев, предназначенных для жертвоприношения, сектанты крестят: сначала  — двуперстно сложенной рукой, затем — обводя вокруг головы нательным крестом, окуная в воду и читая Иисусову молитву. После этого младенцу нарекают имя и надевают на него нательный крест.


D. Окрещенного младенца закалывают, вырезают его сердце и собирают кровь.


E. Истолченное и высушенное сердце смешивают с мукой и пекут хлебцы; кровь смешивают с водой или квасом.


F. Хлеб и воду (квас) с частицами сердца и кровью младенца раздают во время собраний вместо причастия.

F1. Хлеб и воду принимают “со страхом и трепетом”, потому что в них подмешана кровь младенца “яко сущаго агнца”.

F2. Хлеб и воду принимают для “укрепления” в своей вере; тот, кто съест такой хлеб, чувствует “жалость” и уже не может “отстать” от “сборищ”.


Представляется, что невольными виновниками этих обвинений стали уже упоминавшиеся митрополит Игнатий и Димитрий Ростовский. В своем третьем послании (1692) Игнатий рассказал историю о некоем расколоучителе, подвизавшемся в лесах между Вологдой и Каргополем. Возможно, что рассматриваемый рассказ был записан им в 1687 г. в окрестностях Костромы и Кинешмы, куда будущий митрополит был направлен “для увещания раскольников”.[210] Правда, в “отчете” о своей поездке, написанном, по-видимому, вскоре после возвращения в Москву, он ни о чем подобном не упоминает.[211] Согласно Игнатию, этот “мнимый святец” славился своей пустынной жизнью среди окрестных крестьян и привлек к себе большое число последователей обоих полов. На самом же деле он был “волхв и чародей” и учил всех “жити блудно без всякого зазора”, отрицая при этом брак.

Однажды к расколоучителю приходит некий житель Вологды. Он отягчен грехами и хочет, подвизаясь в пустыне, прийти ко спасению. На первое время его запирают в горнице и предписывают ему строгий пост и молитвенный подвиг. Через некоторое время вологжанин понимает, что за стеной находится келья учителя и, не удержавшись от любопытства, начинает подсматривать за тем, что там происходит. Тут его глазам открывается ужасающая сцена: к пустыннику приходят два человека и сообщают, что одну из живущих здесь девиц “Бог простил есть” — она родила младенца мужского пола. Учитель отвечает: “Разве не говорил я вам, что, когда та девица родит ребенка, нужно вынуть у него из груди сердце и принести его на блюде ко мне? Идите и делайте, как я вам говорил”. Через некоторое время учителю приносят еще бьющееся младенческое сердце; он разрезает его ножом на четыре части и приказывает, высушив в печи, истолочь их в муку. После того, как сердце высушено и истолчено, пустынник собственноручно заворачивает эту муку в бумажки и дает ее своим послушникам, которые должны проповедать по “городам и весям и деревням” отказ от церковной обрядности и двуперстное крестное знамение. При этом они должны подсыпать частицы высушенного сердца “в брашно или в питие или в сосуд, идеже у них вода бывает в дому, или в кладязь”. Те, кто попробует такого брашна или питья, обратятся к старообрядчеству и будут “самоизвольными мучениками”, то есть самосожженцами.

Любопытный житель Вологды приходит в ужас от увиденного и при помощи хитрости бежит из пустыни. Расколоучитель понимает, что его тайна раскрыта, и, в свою очередь, уходит в Палеостровский монастырь. Власти посылают туда эмиссаров с увещанием, но раскольники, затворившись, сжигаются.[212]

Третьим посланием митрополита Игнатия воспользовался Димитрий Ростовский при составлении своего “Розыска о раскольнической брынской вере”. Он почти дословно процитировал историю о “волхве и чародее”, присовокупив к ней некоторые слухи, записанные им собственноручно (о колдовских “ягодах” из муки, лишающих человека ума и заставляющих его бросаться в огонь; о двух раскольниках, уговаривавших попадью из Балахонского уезда “сотворить Христову любовь” и т. п.).[213] Таким образом, “Розыск” содержал почти все мотивы обвинений, предъявленных хлыстам второй следственной комиссией. Нет никакого сомнения, что многие ее члены (особенно — духовного звания) были знакомы с текстом “Розыска”: дело в том, что именно в первой половине 1740-х гг. он рассматривался Синодом и был рекомендован к публикации,[214] которая и состоялась в 1745 г. Поскольку большинство хлыстовских “признаний” в свальном грехе и жертвоприношении младенцев относится к 1747 г., есть все основания думать, что основой для них послужили именно упомянутые места из сочинения Димитрия Ростовского.

Более или менее понятно, какие именно обстоятельства привели следователей к мысли об использовании этих сведений в деле о христовщине. Еще в конце 1720-х гг. о сектантах и сектантках, ходивших на “собрания” Настасьи Карповой, поговаривали, что они далеко не всегда соблюдают требования хлыстовской аскетики. Это утверждал и сам Лупкин (см. выше). Во время процесса 1733—1739 гг. иеромонах Филарет Муратин показывал, что на радениях у Настасьи иногда бывали пьяные, а также пересказал слух о том, что старицы Есфирия, Елена и Ксенофонта “грехопадение чинили”. Ксенофонта, также привлеченная к следствию, призналась, что она “чинила грехопадение” с посадским человеком Иваном Тимофеевым, но не во время радений, а у себя в чулане в Ивановском монастыре и в доме Ивана Тимофеева за Покровскими воротами. Родившегося у нее младенца окрестили и отнесли “на посад к посадскому человеку”.[215]

Эти признания, а также обнаруженное над кельей Настасьи Карповой помещение с несколькими кроватями, уверили московских и петербургских следователей в том, что последователи христовщины предавались тайному разврату. В синодальном указе от 7 августа 1734 г. это мнение было сформулировано следующим образом: “И тако они окаянные весьма дивным развратом в неискусный ум пришли, законный брак отвергая, а беззаконного смешения не отстая”.[216] Сама экстатическая радельная практика также подавала повод к мыслям о групповых сексуальных контактах. Что касается ритуального убийства младенцев, с ним могли также ассоциироваться вышеописанные сведения о кровопускании у веневских хлыстов.

Рассказ о ритуальном убийстве, записанный митрополитом Игнатием, имеет в русской традиции и более ранний прототип, относящийся к началу XVII в. В. Н. Перетц, в своей заметке, посвященной проблемам возникновения христовщины, приводит следующий текст, извлеченный из рукописи этого времени и, по всей вероятности, имеющий в виду миланских катаров:


Во граде Медиоламе безумнии люди печитающе Моисеовы книги перваго закона и нашедше слово еже бе раститеся, плодитеся и наполните землю, и един безумник замыслил, а к его мысли многия же человецы мужи и жены и дети их пристали, и начаша сходитися и молитися бесосоставною молитвою в ночи, и поп их облечется в скверную свою одежду и повелит свещи вжечь, и моляся погасит свечи и завопит: роститеся, плодитеся и наполните землю, так вам Бог приказал.

Мужи ж и отроки, возбесневше и разсвирипевше, и поимше кто ж по прилучаю жену или девицу, блуд творяху безстудно. и с того падения зачнется детищ у жены или у девицы, и они поведают попу своему, поп ж(е) пишет число дни, и имена их, и егда родится отроча, и принесут его на тож место, где сходятся на скверную свою молитву и на смешение, и там попы их, огнь складше, сожгут детищ тот, и попел его згребут, и носят вместо мощей. и как новый поп в их вере станет, и дают ему того пепела пити в вине, и прочих безумников приобщают к своей скверности тем ж(е) пеплом, благочестивии ж, видевше злую их скверну, развратиша веру их, и сонмища их сожегоша, и их в заточение разослаша.[217]


В. Н. Перетц, убежденный в достоверности легенды о свальном грехе и жертвоприношениях младенцев у хлыстов, видел в опубликованном им тексте доказательство западно- и южноевропейских истоков русского мистического сектанства и полагал, что “эта или подобные ей статьи, являвшиеся уже в начале XVII века, предупредили ту пропаганду сектантских мистических идей, о которых говорят исследователи”.[218] Мне, напротив, представляется, что находка Перетца свидетельствует о путях миграции легендарного сюжета, в конечном счете ассоциированного с последователями христовщины.

Такова историко-литературная сторона рассматриваемой легенды. Можно, однако, предполагать, что распространение ее мотивов не ограничивалось сугубо книжным контекстом. О том, что записанная митрополитом Игнатием история о “волхве и чародее” бытовала в качестве устного текста, свидетельствует фольклорная окраска ее фабулы, близкой к новеллистическим сказкам о разбойниках (СУС 955 Жених-разбойник; СУС 955 В (АТ *955 I) Женщина у разбойников).[219] Другое свидетельство устного бытования рассказа о ритуальном убийстве у раскольников обнаруживается в материалах следственной комиссии 1745—1756 гг. Дело комиссии об алатырских крестьянах, по которому проходил и вышеупомянутый Иван Пименов, слывший Христом, началось, в частности, с доноса псаломщика Ивана Григорьева. По его словам, он “слышал от попа села Миронок Алатырского уезда о убиении девкою того же села Аленою прижитого ею младенца и о употреблении раскольниками тела этого младенца для причащения”. Однако приведенный в комиссию поп Иван Петров бежал из-под караула и бесследно исчез.[220]

Следующая по времени запись легенды о свальном грехе и кровавом причастии у русских мистических сектантов относится к 1840-м гг. Она принадлежит немецкому автору — барону Августу Гакстгаузену, совершившему путешествие по России в 1843 г. и описавшему свои наблюдения о русской жизни в обширной монографии, первая часть которой вышла в Ганновере в 1847 г. (одновременно по-немецки и по-французски).[221] В главе, посвященной русскому расколу и сектантству, он, ссылаясь на своего писаря — обрусевшего немца,[222] сообщает следующее:


Один день в году мужчины, после безумного скакания, ложатся около полуночи на скамьи, стоящие вокруг комнаты, а женщины падают под скамейки. Внезапно гасятся все свечи и начинается оргия, называемая ими свальным грехом (во французском тексте: svalnii grech, peche de la chute. — А. П.). <...> Ночью на Пасхе скопцы и хлысты собираются вместе на большое богослужение в честь Божьей Матери. Пятнадцатилетняя девушка, которую склоняют к тому соблазнительными обещаниями, кладется связанная в ванну с теплой водой. Входят старухи, делают ей глубокий надрез на левой груди, отрезают грудь и необыкновенно быстро останавливают кровотечение. Во время операции девушке дается в руки мистическое изображение святого духа (sic! — А. П.), чтоб она погрузилась размышлениями в него. Вырезанная грудь, разрезанная на маленькие кусочки, кладется на блюдо и каждый из присутствующих членов съедает по кусочку; затем девушку вынимают из ванны и сажают на стоящий вблизи престол, а все члены дико пляшут вокруг нее, припевая:


po plasachom

po gorachom

na Sionskaja goru


Auf zum Tanzen!

Auf zum Springen!

Nach Sions Bergen!


Пляска идет все дичее и бешеннее, наконец внезапно гасятся все свечи и наступает страшная оргия. Мой писарь знал несколько таких девушек, чтимых впоследствии как святых, и говорил мне, что эти девушки в 20 лет имели вид 50-ти — 60-тилетних старух; обыкновенно они умирают до 30 лет.[223]


И. М. Добротворский, первым из русских исследователей перепечатавший это сообщение Гакстгаузена, сделал к нему такое добавление: “Эта сцена и есть свальный грех или общий разврат всего корабля, бывающий гораздо чаще, нежели причащение телом и кровью. Именно после бешенной пляски люди божии гасят огни, валятся на пол и любодействуют, не разбирая ни возраста, ни родства. Дети, зачатые от этого греха, признаются зачатыми по наитию св. Духа...”[224]

Известие Гакстгаузена интересно прежде всего тем, что ритуальное жертвоприношение младенца, зачатого во время свального греха, в нем заменяется причащением отрезанной грудью пятнадцатилетней девушки. По сравнению с более ранним вариантом легенды это выглядит менее последовательно. Скорее всего, в рассказе бывшего аптекаря произошла контаминация традиционных рассказов о свальном грехе и кровавой жертве у хлыстов со слухами и толками о ритуальной ампутации груди, распространившейся среди последовательниц скопчества в 1820-х — 1830-х гг. (эта операция приравнивалась к оскоплению).

И сообщение Гакстгаузена, и история, некогда рассказанная митрополитом Игнатием, были использованы В. И. Кельсиевым и П. И. Мельниковым. Первый из них опубликовал в статье “Святорусские двоеверы” свой очевидно вымышленный разговор с хлыстовской “богиней Авдотьей”, бежавшей из Курской губернии от преследования властей (разговор будто бы происходил “летом 1864 г. в одном из придунайских городов”).[225] От имени Авдотьи Кельсиев последовательно и экспрессивно описывает “избрание” Богородицы, причащение отрезанной грудью, рождение “христосика” от свального греха на “беседе” и кровавое жертвоприношение (по словам Кельсиева, оно ассоциируется с обрезанием), также завершающееся причастием: “Заклали его в левый бок копием (ножик такой) в самое сердечушко, — даже и не пикнул, — выпустили кровь горячую в чашку, все причастилися, — а кровушка красная, и пар от нее идет. Положили на противне тельце в печку. <...> Сухое тельце его в руках измяли, в ступу положили, пестом избили, — и пошел по всему Кораблю пир. Все это бегут: “щепоточку дайте, говорят, тельца Господня”... Вера-то она наша правая”.[226]

Можно предположить, что рассказ Кельсиева обязан своим происхождением не только уже известным нам книжным источникам вкупе с фантазией автора. Не исключено, что Кельсиев действительно слышал легенду о свальном грехе и кровавом жертвоприношении в нижнем Подунавье, где он жил в начале 1860-х среди казаков-некрасовцев и скопцов и даже был избран старшиной некрасовцев.[227] Возможно, Кельсиеву рассказывали эту легенду также применительно к скопцам, на что указывает использование термина “обрезание”. Представления об обрезании играли достаточно важную роль в идеологии и “фольклорной экзегетике” скопчества (об этом см. ниже, в главе 4) и легко могли быть переосмыслены в контексте легенды о кровавом жертвоприношении у сектантов. Вероятно также, что какими-то устными источниками пользовался и Мельников, в общих чертах пересказывающий Димитрия Ростовского, Гакстгаузена и Кельсиева, но одновременно ссылающийся и на рассказ “одного крестьянина, бывшего в хлыстовской ереси”.[228]

Публикации Гакстгаузена, Мельникова, Кельсиева, а также работы Реутского и Пеликана, использовавших материалы второй следственной комиссии о московской христовщине, прочно утвердили легенду о свальном грехе и кровавом жертвоприношении у хлыстов и скопцов как в научной, так и в массовой литературе последней четверти XIX — начала XX вв. В ее достоверности не сомневались ни И. М. Добротворский, ни К. Кутепов, ни А. Рождественский.[229] О хлыстовских “оргиях” писал и П. Н. Милюков в “Очерках по истории русской культуры”.[230][231] Очевидно также, что именно христовщину имеет в виду А. ван Геннеп, пишущий о “церемониях некоторых русских сект”, во время которых “мужчины и женщины совокупляются по доброй воле или случайно”.[232] Наконец, существенную роль в распространении этой легенды сыграла литературная традиция второй половины XIX — начала XX в.: от Мельникова-Печерского (“На горах”) и Мазоха (“Пророчица”) до Мережковского (“Петр и Алексей”), Андрея Белого (“Серебряный голубь”) и Пимена Карпова (“Пламень”). Особенно постарался в этом смысле Мережковский: в романе “Петр и Алексей” он нарисовал весьма драматичную и совершенно фантастическую картину кровавых хлыстовских обрядов.[233] Читать все это довольно противно. Источниками для “хлыстовских” эпизодов в “Петре и Алексее” послужили труды Добротворского, Мельникова-Печерского, Реутского и Кутепова. Надо заметить[A3] , что Мережковский, видевший в хлыстовской традиции, так сказать, “русское народное дионисийство”, позволил себе довольно много анахронизмов: он свободно вводил в историю христовщины XVIII в. деятелей раннего скопчества, комбинировал тексты хлыстовского и скопческого фольклора и т. д. Любопытно, что эта легенда была принята на веру и представителями европейской историографии и этнологии. Г. Л. Штрак, одним из первых разоблачивший “кровавый навет” на евреев и специально исследовавший его культурно-исторический подтекст, допускал, тем не менее, существование кровавого жертвоприношения у русских сектантов: “Большинство хлыстов причащается только водой и черным хлебом; однако, согласно целому ряду свидетельств..., некоторые употребляют мясо и кровь новорожденного, а именно первого мальчика, рожденного избранной в “Богородицу” “святой девой” после экстатически-непристойного празднества, следующего за ее избранием”. Здесь же Штрак цитирует и сообщение Гакстгаузена.

Заключительным аккордом в истории метаморфоз легенды о кровавой жертве у русских мистических сектантов (хотя здесь примешались и другие типологически близкие мотивы, в частности, — инверсия легенды о еврейском ритуальном убийстве) стала имитация радения, совершенная 5 мая 1905 г. Вячеславом Ивановым, Бердяевым, Ремизовым, Розановым, Сологубом и др. на квартире Николая Минского “с целью моления и некой жертвы кровной, то есть кровопускания”:[234] “…Было решено произвести собрание, где бы Богу послужили, порадели, каждый по пониманию своему, но “вкупе”… Собраться решено в полуночи… и производить ритмические движения для расположения и возбуждения религиозного состояния. <…> Собрание для Богообручения “с ритмическими движениями”; и вот еще что было предложено В. Ивановым — самое центральное — это “жертва”, которая по собственной воле и по соглашению общему решает “сораспяться вселенной (ошибка Е. Иванова, нужно было “вселенской”. — А. П.) жертве”, как говорил Иванов; вселенскую же распятую жертву каждый по-своему понимает. “Сораспятие” выражается в символическом пригвождении рук, ног. Причем должна быть нанесена ранка до крови (выделено Е. Ивановым. — А. П.)”.[235]


Гости сидели на полу, погасив огни. “Потом стали кружиться”, — сообщал Е. Иванов, подчеркивая ключевое слово. <...> Потом Вячеслав Иванов... поставил посреди комнаты “жертву”, добровольно вызвавшегося на эту роль музыканта С. Этот С. был… “блондин-еврей, красивый, некрещеный”. <…> После некоей имитации крестных мук “(Вячеслав) Иванов с женой разрезали ему жилу под ладонью у пульса, и кровь в чашу...” (в другом варианте “прирезал руку до крови”). Кровь музыканта смешали с вином и выпили, обнося чашу по кругу; закончилось все “братским целованием”. Такие собрания, сообщал Е. Иванов, “будут повторяться”.[236][A4]


Итак, легенда о свальном грехе и кровавом жертвоприношении у мистических сектантов в России XVIII—XIX вв. воспроизводилась как в книжном (ученом и литературном) контексте, так и в устной простонародной традиции. Хотя первое известное нам появление этой легенды в литературном обиходе связано с внешними влияниями, она, вероятно, могла самостоятельно появляться и воспроизводиться в крестьянских толках о различных раскольничьих согласиях. Значительное распространение текстов и представлений сходного типа демонстрируют и современные полевые записи: в тех регионах Нижегородского края, где смешанно проживают представители различных конфессиональных групп, широко представлены взаимные обвинения в сакральной нечистоте, свальном грехе и т.п. В этом контексте особенно выделяется легенда о “душиловой вере” (обычно ассоциируемая со старообрядцами-беспоповцами), согласно которой представители того или иного толка умерщвляют и тайно хоронят больных и стариков.[237]

Однако, насколько мне известно, современная крестьянская легендарная традиция все же не содержит мотива ритуального человеческого жертвоприношения у сектантов или старообрядцев. Для того, чтобы понять обстоятельства распространения и функции этой легенды применительно к христовщине и скопчеству, необходимо рассмотреть ее аналогии в более широком контексте. Наиболее известная и хорошо исследованная параллель — это уже упоминавшийся “кровавый навет” (называемый также “легендой о ритуальном убийстве”), согласно которому евреи ежегодно приносят в жертву христианского ребенка и используют его кровь в своих ритуалах.[238] В связи с кровавым наветом находятся и многочисленные легенды об осквернении евреями гостии, на которой из-за этого выступает кровь, а также представления о евреях-отравителях.

Впервые в истории европейского средневековья кровавый навет встречается в норвичском деле 1144 г., когда местные евреи были обвинены в том, что накануне христианской Пасхи они купили христианского отрока Уильяма, подвергли его мучениям, подобным мучениям Христа, после чего в Страстную Пятницу распяли на кресте и закопали в землю.[239] Во второй половине XII в. такие обвинения широко распространились в Англии, Франции и Испании. В течение последующих четырех столетий легенда о еврейском ритуальном убийстве постепенно мигрировала на восток: через германоязычные земли в страны Восточной Европы. При этом с 30-х — 40-х гг. XIII в. (события в Фульде и Вальреасе) евреев стали обвинять не только в ритуальном убийстве христиан, но и в использовании крови жертв с обрядовыми или магическими целями. Кульминация “эпидемии” кровавого навета пришлась на XV—XVI вв., затем количество обвинений в странах Западной и Центральной Европы стало уменьшаться (думается, что одной из причин этого была Реформация). Однако в восточноевропейских землях (особенно — в Польше) кровавый навет получил широкое распространение как раз в XVI—XVII вв.[240] В XVIII—XIX вв. обвинения евреев в ритуальном убийстве преимущественно сохранялись в Польше и на западных окраинах восточнославянского ареала.[241]

Одно из самых известных дел, связанных с кровавым наветом, расследовалось в 1255 г. в Линкольне, где девятнадцать евреев были повешены за то, что они якобы распяли отрока Хью. Эта история послужила основой для английской народной баллады “Сэр Хью, или дочь еврея”, а также для одного из “Кентерберийских рассказов” Чосера (“The Prioress’s Tale”).[242] Другая хорошо знакомая фольклористам легенда о ритуальном убийстве связана с местечком Юденштайн под Иннсбруком, где по меньшей мере с начала XVII в. существовал локальный культ малолетнего Андреаса (Андерля) Окснера. Согласно преданию, в 1462 г. он был продан евреям, которые замучили его до смерти на большом плоском камне и повесили тело на березе. Мать Андерля отнесла его тело в местную церковь, впоследствии туда же был перенесен и камень (отсюда — название Юденштайн). Что до березы, то когда некий пастух срубил ее и попытался отнести к себе домой, он сломал ногу и умер от раны.[243] Очевидец, побывавший в Юденштайне в 1952 г., “увидел в нефе, рядом с алтарем... три деревянные или восковые фигуры, стоящие в угрожающих позах, с ножами в руках, вокруг камня, на котором в умоляющей позе распростерт ребенок, одетый в белое. Эта сцена была призвана напоминать о ритуальном убийстве Андреаса из Ринна в Юденштайне... Позднее он узнал, что в течение почти двух столетий Юденштайн служил местом паломничества, где дети, приводимые родителями, могли своими глазами увидеть реконструкцию того, как три еврея убивают маленького ребенка примерно их возраста”.[244] Скандал, поднявшийся в 1950-х гг. по поводу этого культа, не привел к каким-либо переменам и юденштайнская святыня сохранялась до середины 1990-х гг., когда культ Андерля из Ринна был официально запрещен. Юденштайн попытались превратить в мемориал жертв антисемитизма, а также детей, страдающих от преступлений и жестокого обращения взрослых, однако консервативная часть прихожан по-прежнему сохраняет приверженность юденштайн­скому культу в его старинном значении.[245] Среди наиболее известных случаев обвинения евреев в ритуальном убийстве на территории Российской империи можно назвать велижское дело 1823 г., а также дело Менделя Бейлиса (Киев, 1913 г.), вызвавшее широкий резонанс во многих европейских странах. Пользуясь выражением А. Дандеса, кровавый навет, наряду с другими мифами этнической и социальной агрессии, можно назвать “зловещим фольклором” (evil folklore): подобные обвинения стоили жизни многим ни в чем не повинным людям. К сожалению, сторонники кровавого навета были и среди европейских фольклористов XIX — XX вв. К исследователям, в той или иной степени убежденным в исторической достоверности легенды о еврейском ритуальном убийстве, Дандес относит Р. Бертона, В. И. Даля, Дж. Фрэзера, К. Баройю, В.-Е. Пойкерта.[246] Однако, начиная с конца XIX — начала XX вв., большинство историков, этнографов и фольклористов пыталось анализировать кровавый навет не с точки зрения его исторической достоверности, а на основании различных социально-психологических, культурно-исторических и мифологических факторов.

Объяснения генезиса и функций легенды о ритуальном убийстве варьируются достаточно широко: от сугубо исторических и историко-этнографических до психоаналитических. С. Рот, например, полагает, что первоначальным стимулом для распространения кровавого навета стали обряды Пурима, включающие ритуальное поругание изображения Амана. Поскольку в календарном отношении Пурим близок к Пасхе, “эта процедура была истолкована как надругательство над христианством. Так появилось обвинение в ритуальном убийстве... Однако народная логика требовала большего, нежели бессмысленное надругательство. Нужна была и его цель. Поэтому предположили, что кровь используется в медицинских целях... или для пасхального причастия (!)”.[247] По мнению Г. Штрака, легенда о ритуальном убийстве и использовании крови христиан обязана своим происхождением одновременно и средневековым представлениям об особой магической и целебной силе крови, и неправильному пониманию различных элементов обрядовой традиции иудаизма. При этом Штрак одним из первых подчеркнул социально-исторические особенности возникновения кровавого навета, указав, что обычно он ассоциируется с религиозными (реже — социально-политическими) меньшинствами. Он напомнил, что обвинения в ритуальном каннибализме и инцесте или групповом совокуплении выдвигались против ранних христиан, монтанистов, катаров, вальденсов и т.п.[248] Сходные позиции занимает Дж. Трахтенберг, отмечающий, кроме того, проективный аспект кровавого навета: “Нетрудно представить себе, как наивные, одержимые теологией люди проецировали свои верования и связанные с ними обрядовые действия на религиозные представления другого народа: если “кровь Христова” может спасти христиан, почему бы и евреям не воспользоваться ее чудодейственными свойствами, и если кровь играет столь существенную роль в христианских обрядах, почему этому не может быть соответствия в еврейской ритуальной практике?”[249] Несколько по-иному смотрит на проблему представительница немецкой школы “психоистории” М. Шульц. Согласно ее мнению, средневековые обвинения в ритуальном убийстве непосредственно связаны с исторической динамикой отношения общества к детям. Кровавый навет и сходные с ним легенды появляются в те эпохи, когда традиционно пренебрежительное отношение к детям сменяется отчетливо выраженным беспокойством за жизнь и здоровье ребенка. Если в такой ситуации общество сталкивается с этническим или социальным меньшинством, где детям уделяется больше внимания и заботы, “у большинства возникает чувство вины, от которого необходимо избавиться. Это избавление достигается посредством проекции на другую группу, по отношению к которой ощущается неполноценность”.[250] Такая ситуация и приводит к появлению легенд об убийстве и ритуальном жертвоприношении детей.

Проективному аспекту кровавого навета уделяется большое внимание в собственно психоаналитической историографии, хотя большинство объяснений, предлагаемых ее представителями, имеют, на мой взгляд, курьезный характер. Так, по мнению Т. Райка, легенда о ритуальном убийстве представляет собой проекцию бессознательного чувства вины, возникающего у христиан в связи с комплексом бого- и отцеубийства. “Человечество... посредством этой легенды открыто признается в старинном стремлении к деициду”.[251] Согласно М. И. Зейдену, кровавый навет также объясняется эдиповым комплексом христианской культуры, поскольку исторически иудаизм породил христианство и, соответственно, иудеи являются “отцами” христиан. Еврей, по Зейдену, — это “жестокий отец, который стремится погубить своих невинных первенцев”. “Таким образом, в качестве ритуального убийцы маленьких детей средневековый еврей персонифицирует и отражает бессознательный страх “первенца мужского пола”, страх ребенка, что его отец, чьим соперником он является по отношению к жене последнего (и, следовательно, его собственной матери), может однажды его кастрировать”.[252] Наконец, Э. Раппапорт видит в легенде о ритуальном убийстве своеобразную проекцию христианских представлений, связанных с доктриной пресуществления.[253]

Из психоаналитических посылок исходит и Дандес, опирающийся на собственную теорию “проективной инверсии” как механизма порождения фольклорных мотивов и сюжетов. Проективная инверсия, по Дандесу, “подразумевает психологический процесс, когда А обвиняет Б в совершении действия, которое, в действительности, хочет совершить сам”.[254] Такая проекция в контексте взаимоотношений различных социальных групп и определяет, по мнению исследователя, специфику тех или иных легендарных сюжетов. Что касается легенды о ритуальном убийстве, то она, согласно Дандесу, является проекцией бессознательного чувства вины, вызываемого у христиан евхаристией и ее культурно-историческими ассоциациями. “В конце концов, римляне, а не евреи убили спасителя, и именно христиане используют его кровь в своем ритуале. Евхаристия — один из главных ритуалов христианства, и она остается таковой, неважно, верят ли, что хлеб и вино действительно превращаются в тело Иисуса Христа, или же просто напоминают о последней трапезе Иисуса. Вкушение крови и плоти спасителя представляет собой, в конечном счете, символический каннибализм. <...> В нормальных условиях участники евхаристии должны чувствовать вину за совершение акта каннибализма... Куда же переносится вина за этот акт? Я утверждаю, что она... проецируется  на другую группу, идеальную в роли козла отпущения. Благодаря такой проективной инверсии, не мы, христиане, виновны в убийстве индивидуума с целью использования его крови для ритуальных религиозных целей (евхаристия), но, скорее, вы, евреи, повинны в убийстве индивидуума с целью использования его или ее крови для ритуальных религиозных целей — чтобы приготовить мацу”.[255] В качестве подтверждения “каннибалических” ассоциаций, вызываемых евхаристией, Дандес приводит соответствующие обвинения, выдвигавшиеся римлянами против ранних христиан (свидетельства Плиния Младшего, Минуция Феликса, Тертуллиана и др.).

Хотя подчеркиваемый Дандесом проективный аспект легенды о ритуальном убийстве представляется достаточно важным, в остальном его концепция выглядит достаточно спорной. Во-первых, она, как и любая другая психоаналитическая теория, характеризуется достаточно произвольным способом определения первичных мотиваций, вызывающих к жизни то или иное “вытеснение” или “замещение” (в данном случае такой мотивацией оказывается чувство вины, якобы испытываемое христианами во время евхаристии, особенно — в контексте пасхального периода). Во-вторых, идея Дандеса совершенно не объясняет, почему легендарные формы, очень сходные с кровавым наветом, возникают и вне собственно христианского религиозного контекста. Так, например, обстоит дело с современными городскими легендами. Даже если не касаться многочисленных рассказов о кровавых ритуалах сатанистских сект (поскольку их также можно интерпретировать в качестве инвертированной проекции христианской ритуалистики), остаются легенды о трансплантации детских внутренних органов (т. н. “babyparts stories”), широко распространившиеся в странах Третьего Мира во второй половине 1980-х гг.,[256] или современные им отечественные нарративы о “кооператорах”, жарящих шашлыки из детского мяса.[257] Наконец, теория Дандеса не позволяет понять, почему в некоторых случаях (скажем, применительно к сектантам) с мотивом ритуального жертвоприношения младенцев стойко ассоциируется мотив группового совокупления и/или инцеста.

Тема каннибализма вкупе с инфантицидом имеет в европейской культуре достаточно богатую историю. В волшебной сказке и в крестьянском мифологическом нарративе каннибалами, как правило, оказываются представители потустороннего мира, более или менее отчетливо связанные с царством мертвых. Однако более широкая семиотическая и историко-литературная перспектива показывает, что тема каннибализма чаще всего используется для маркировки антисоциального или иносоциального, т. е. “чужой” культуры, “чужих” обычаев и т. п. Каннибалом зачастую изображается не столько представитель “иного” мира, сколько член “иного” социума: хотя и “чужой”, но все-таки — человек. Если европейцы привычно представляют себе “черных каннибалов”, то африканцы, столкнувшись с европейской цивилизацией, тоже рассказывали друг другу истории о белых людоедах.[258] В русских преданиях одним из признаков “литвы”, представляемой в качестве хотя и инобытийного, но все же человеческого сообщества, оказывается ее склонность жарить на сковородках или варить маленьких детей.[259] Таким образом, темы каннибализма и инфантицида используются массовым сознанием для характеристики “чужого” социального порядка, при этом последний зачастую описывается как набор инвертированных нормативов и табу, характерных для “своей” культуры. Аналогичную роль в данном контексте играют, по-видимому и мотивы беспорядочных сексуальных отношений, оргий и инцеста.

Представляется, что упомянутая инверсия привычных культурных стандартов является доминирующим адаптивным механизмом в фольклорном конструировании образа “чужой” социальной группы. Особую роль он приобретает, когда речь идет не просто об иносоциальном, но об инорелигиозном, о “чужой вере”.[260] При этом “подручным материалом” для создания инвертированных образов оказываются, судя по всему, культурные формы, вызывающие повышенное чувство неопределенности и тревоги. Наверное, следует согласиться с Дандесом касательно проективного значения кровавого навета, поскольку об ассоциациях причастия с каннибализмом свидетельствуют не только обвинители христианства, но и сами христиане. Средневековая христианская агиография изобилует практически однотипными повествованиями (т. н. “легенда о евхаристическом чуде”) о том, как иноверец (обычно это еврей или сарацин), желая понять смысл таинства евхаристии, приходит в церковь во время причащения и видит, что священник умерщвляет маленького ребенка, разрезает его на части и подает собравшимся мясо и кровь. Увиденное чудо заставляет иноверца креститься.[261] Любопытно, что этот сюжет воспроизводился не только в христианской письменности, но и в иконографии. Для нас в этом контексте особенно показательны стенописи алтаря церкви Иоанна Предтечи в Толчкове (Ярославль, росписи 1694—1695 гг., артель иконописцев под руководством Дмитрия Григорьева), представляющие собой иллюстрации к символическому истолкованию литургии, приписываемому Григорию Богослову, а также к различным легендарным сюжетам, соотносимым с православным богослужением. На разных стенах жертвенника здесь находятся изображения двух наиболее распространенных в православной традиции вариантов сказания  о евхаристическом чуде (чудо из жития Василия Великого и т. н. “видение Амфилохия”), причем во втором случае на фреске прямо изображается заклание ребенка: “В пятиглавой церкви священник в фелони совершает литургию: он стоит пред престолом и копием прободает Младенца, лежащего на дискосе; надпись: Амфилог, царь Сарацинский в Иерусалиме, пришед в церковь Божию во время Святой Литургии, виде яко священник Христа яко Младенца зарезал”.[262] В средневековой католической традиции также достаточно часто встречаются рассказы “о появлении во время причастия Христа в образе ребенка или агнца”.[263] Можно предположить, что евхаристические коннотации такого рода действительно послужили основой и для легенд о еврейском ритуальном убийстве и для рассказов о кровавом жертвоприношении у западноевропейских и русских сектантов. Однако дело тут не столько в чувстве вины, о котором пишет Дандес, сколько в том, что эти мотивы оказались наиболее созвучными традиционным представлениям об иносоциальном и, соответственно, о том, какой может и должна быть “чужая религия”. Необходимо подчеркнуть, что появление легенды о ритуальном убийстве в разных социальных, этнических и религиозных контекстах не может быть объяснено лишь миграцией сюжета или отдельных мотивов и, следовательно, здесь следует предполагать их самозарождение. Едва ли не каждый ритуал, будучи пороговой, лиминальной ситуацией, неизбежно предполагает и позитивные, и негативные эмоции его участников. Вряд ли, однако, следует полагать, что чувства тревоги, неопределенности, страха и т. п., возникающие у людей, совершающих тот или иной обряд, должны обязательно вытесняться и проецироваться вовне. В нормальной ситуации механизм снятия таких эмоций задается самой ритуальной структурой. Однако, когда речь идет об адаптации “чужих обрядов” и “чужой религии”, в дело идут именно эти “ритуальные страхи”.

Показательно, что средневековая Русь практически не была знакома с легендой о ритуальном убийстве у евреев. Ее единственный и достаточно ранний отголосок можно видеть в 16-м слове Киево-Печерского патерика, где рассказывается о черноризце Евстратии, распятом евреями в Корсуни.[264] Широкую известность кровавый навет получил в России лишь в конце XVIII в. — благодаря польскому влиянию.[265][266] Он упоминает двенадцать случаев еврейского ритуального убийства (преимущественно по польским и немецким источникам) в разных европейских странах: от Испании и Англии до Малороссии. Здесь же Голятовский называет четыре причины, по которым евреям необходима кровь христианских младенцев: во-первых, она нужна для “жидовских чар”, т. е. для колдовства; во-вторых, евреи тайком дают кровь в еде и питье (“в покармах и в напоях”) самим же христианам, чтобы достичь их “милости” и “приязни”; в-третьих, кровь христианских младенцев используется евреями для избавления от смрада, которым они смердят “з прироженя своего”; наконец, в-четвертых (и это тайна, которую знают лишь “рабинове”), христианская кровь используется для своеобразного соборования — умирающего еврея “тоею кровю... намазуют”, произнося при этом примерно следующее: “Если распятый Иисус — настоящий мессия, обещанный законом и пророками, то пусть кровь невинного человека, умершего с верой во Христа, очистит тебя от грехов и поможет тебе получить жизнь вечную”.[267] Книга Голятовского была довольно хорошо известна в России конца XVII в., поэтому не исключено, что она могла повлиять на соответствующие слухи и толки о ритуальном жертвоприношении у раскольников. Это тем более вероятно, что описанные Иоанникием первый и второй способы использования христианской крови отчасти соответствуют тому применению “брашна” и “пития” с частицами младенческого сердца, о котором писал митрополит Игнатий. Однако уже в 1670-х гг. русский читатель мог ознакомиться со вполне представительной подборкой материалов о еврейском ритуальном убийстве. Это книга архимандрита Иоанникия Голятовского “Мессия правдивый”, представляющая собой объемистый анти-еврейский трактат в форме диалога между евреем и христианином и являющаяся откликом на появление лже-мессии Сабефа Себе. Первоначально “Мессия правдивый” был напечатан в Чернигове по-польски, а в 1669 г. в Киеве вышел русский перевод этой книги. Описывая различные злодеяния евреев, Голятовский уделяет внимание и кровавому навету.

Что касается мотива свального греха, столь прочно утвердившегося в расхожих представлениях о русских мистических сектах, то, не останавливаясь на его семантике в общеевропейской и общехристианской традиции, я коснусь лишь некоторых аспектов актуализации этой темы в русском контексте. Из какого “подручного материала” мог получиться образ “экстатически-непристойного празднества”? Ближайшая аналогия в данном случае — это вышеупомянутые святочные и троицко-купальские собрания молодежи, когда, по формулировке Стоглава, “сходятся народи мужи и жены и девицы на ночное плещевание…,  на бесовские песни и плясание и на богомерзкие дела, и бывает отроком осквернение и девкам разтление”.[268] Насколько мы можем представить себе эротический компонент этих ритуальных комплексов по материалам XIX — XX вв., он выполнял прежде всего инициационную, регулятивную и нормирующую функции. Однако с точки зрения стороннего наблюдателя “срамные” крестьянские игры вполне могли выглядеть беспорядочной оргией, к тому же представители церковно-учительной традиции ассоциировали подобное времяпрепровождение с топосом “языческого праздника”, то есть опять-таки инорелигиозного, беспорядочного, оргиастического и бесовского ритуала. Хорошей, хотя источниковедчески и несколько проблематичной, иллюстрацией здесь может служить 82-я новелла из сборника Челио Малеспини (1580 г.), озаглавленная “Смехотворное путешествие Лактанция Рокколини в Московию”. Ее герой, тосканец на службе императора Карла V, отправляется с дипломатическим поручением в Россию. Однажды, “морозным январским днем”, он вместе со свитой и провожатыми сбивается с дороги. Наступает вечер. После некоторых приключений путешественники наконец отыскивают жилье и попадают в большое глинобитное здание “с одним пространным покоем посредине, в котором более полуторы тысячи человек, мужчин и женщин, старых и молодых, заняты были плясками по их обычаю. Все пространство освещалось только одною лучиной (lucerna?), тою самою, которая показалась путникам издали; самый же покой похож был скорее на большую конюшню, чем на что-либо другое”. Рокколини сажают за трапезу. После ужина он спрашивает о причине веселья. Ему отвечают, “что таков древний обычай этого края: в известные времена собираются вместе соседние мужчины и женщины и, поплясав и позабавившись вместе порядком, тушат лучину, после чего каждый берет ту женщину, которая случится к нему ближе, и совершает с нею половой акт; затем лучина снова зажигается, и снова начинаются пляски, пока не рассветет, и все не отправятся по домам”. Тосканцу и его спутникам предлагают принять участие в “местном обычае”, однако герой отказывается от предложения и предпочитает уединиться “с одной из самых красивых девушек села” в особой светелке.[269] Вероятно, что первоначальным источником этой новеллы из сборника Малеспини был подлинный рассказ какого-нибудь путешественника, присутствовавшего на святочных собраниях молодежи (напомню, что действие происходит в январе) в южнорусской или украинской деревне и отметившего там обычай подночевывания, то есть совместных ночевок парней и девушек по окончании вечера.

Напомню, что хлыстовские радения — “апостольские беседы” — могли прямо противопоставляться “беседам” традиционным, то есть именно таким молодежным собраниям. В сектантской “песенке”, известной нам по сборнику Василия Степанова (о нем — ниже, в гл. 3), поется:


У нашего государя доброхота,

Гостя государя дорогова,

У батюшки государя у роднова

Была тихая смиренная беседа.

И съезжались тут князи и бояре,

Честные все тут власти патриархи

И все тут православные христиане.


Таким образом, обвинения сектантов в свальном грехе также строятся на принципе обратной аналогии. Если ритуальное убийство младенца и ритуальный же каннибализм конструировались массовым сознанием в качестве сектантской евхаристиии, то легенда о беспорядочных сексуальных отношениях на радении создавала образ хлыстовского богослужения. И в том, и в другом случае в дело вступал механизм конструирования “чужой религии”, основанный на проекции инвертированных и вытесненных смыслов и коннотаций, присущих ритуальным формам “своего” религиозного и культурного обихода.[270]


ПЕРВЫЙ СКОПЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС


В течение полутора десятков лет после роспуска второй следственной комиссии хлысты фактически не попадали в поле зрения властей.[271] Однако секта продолжала существовать и расширяться. Более того, в конце 1760-х гг. в рамках христовщины возникло новое движение, приведшее к появлению секты скопцов.

В апреле 1772 года в Орловское духовное правление поступило доношение о том, что три однодворца д. Масловой “неизвестно для чего” оскопили себя. Было организовано следствие, сначала проводившееся духовным правлением, а затем полковником Александром Волковым, прибывшим по именному высочайшему указу из Петербурга. Так началось первое следственное дело о секте скопцов. Благодаря усилиям Волкова довольно быстро выяснилось, что основателями скопческого движения были трое крестьян: нищие бродяги Андрей Иванов Блохин и Кондратий Никифоров (в следственных документах его также называют Трифоновым и Трофимовым) (оба были беглыми крестьянами Севского уезда), а также хлыстовский “учитель веры” Михайла Никулин из Орловского уезда. Активное участие в скопческом движении принимала наставница хлыстовского корабля Акулина (Акилина) Иванова. Она тоже была беглой крестьянкой из Орловского уезда.[272] В ходе розыскных мероприятий было задержано 60 сектантов, около половины оказались оскопленными. При этом и бродяга Кондратий, и “беглая девка Акилина” ускользнули от властей. По окончании следствия “зачинщика зла” — Андрея Блохина — высекли кнутом в д. Богдановке (где было произведено больше всего оскоплений) и отправили в Нерчинск на вечную каторгу. Михайлу Никулина, а также крестьянина Алексея Сидорова, “как лиц, уличенных в уговаривании принять оскопление” били батогами и сослали в Ригу на фортификационные работы. Остальные арестанты были без наказания отпущены по домам.[273]

Материалы орловского следствия 1772 г. позволяют достаточно подробно представить тот контекст, в котором появилось и стало распространяться скопчество. Согласно показаниям Блохина, он родился в начале 1740-х гг. в с. Брасове — вотчине генерала С. Ф. Апраксина. Когда ему было 14 лет, он бежал из Брасова, в местечке Дмитриевке пристал к нищим и стал с ними скитаться. Однажды в Козельском уезде он услышал об орловском крестьянине Михайле Никулине, “который де учит всякого к нему приходящего, как притти в живот вечны<й> и спасти<с>я”. Блохин нашел Никулина и “выпросился у него для того научения, как бы спастися, пожить. И... он, Никулин, учил... чтоб пива и вина не пить и греха тяжкого не творить, з женами не спать, по скачкам и по игрищам не ходить, матерно не браниться, оное-де есть святое и праведное дело: молотцам не женитца, а девкам замуж не ходить, а женившимся з женами плотски не совокупляться, женам спать на ложе, а мужу на другом, чего-де ради надлежит всякому, хотящему спастися и пребывающему в такой вере скопитца”.[274] По-видимому, подобная “сексофобия” играла в хлыстовской идеологии рассматриваемого времени чрезвычайно важную роль. В своих дополнительных показаниях Блохин развивал эту тему следующим образом:


...В вере их наикрепчайше подтверждено, что отнюдь никому з женщинами плотского сожития не иметь, почитая оное за наитягчайший грех, но как человеческая плоть, не взирая на то запрещение, принуждала иногда искать женскаго пола, от которого и самое жестокое бичевание отвесть было не в силах, разсуждал он, Блахин, с однодворцем Евсеем Гневушевым, з беглым крестьянином Кондратьем Никифоровым, что от греха того разве-де одним только скоплением избавиться можно, приводя тому в пример скот, которой по лехчении уже блуда не делает...[275]


Сказано — сделано. Утвердившись в необходимости оскопления, Блохин отжег себе “тайные уды” раскаленным железом. Для совершения этой операции он выбрал особую радельную избу, стоявшую на дворе крестьянина д. Богдановки Осипа Степанова. Через некоторое время примеру Блохина последовали его товарищ Кондратий, а также и сам Никулин. С этого момента скопчество начало быстро распространяться среди орловских хлыстов, а Блохин и Кондратий стали первыми “мастерами”-оскопителями.

Михайла Никулин не только обучил Андрея Блохина хлыстовской аскетике, но и познакомил его с радельной практикой. Из показаний Блохина и других подследственных явствует, что главной учительницей орловской христовщины этого времени была Акулина Иванова, жившая в д. Ново-Троицкой в доме крестьянина Матвея Запольского. Она вместе с Запольским, Никулиным, однодворцем Евсеем Гневушевым и “посадской девкой” Параскевой Ивановой Ахулковой руководила большинством радений. В 1750-х гг. местными сектантами управлял крестьянин из подмосковных Люберец Козьма Прохоров, однако, когда Орловскому духовному правлению стало известно о его деятельности, он бежал и, по слухам, вскоре умер.

Однако Акулина поддерживала связь с московскими хлыстами и позднее. По словам Блохина, около 1770 г. к ней приезжал из Москвы крестьянин вотчины Шереметевых Павел Петров, “коему она, Акилина, кланилась, изображая на себя крест двумя персты, почитая Христом”. Однажды “он, Блахин, с товарыщем своим Мартином Афонасьевым сыном Ребезовым (которой тому з год времяни умре), со слезами выпросились у ней Акилины... посмотреть ево, и как были пущены, тогда она, Акилина, учила их ему кланитца, перекрестясь, и целовать ево руку..., причем он дал им... три яблока и, сведав про них, что они скоплены, сказал им, что-де и святые апостолы: Петр и Павел и Иоанн Богослов сами себе уды обрезали; да и еще с ним был же Московского уезда, села Любериц, крестьянин Никита Гаврилов, с коим он, Павел, называемой Христос, в ту бытность... объезжал все сонмищи (т. е. хлыстовские общины. — А. П.). Из дела также явствует, что Акулина собирала на радениях деньги и отправляла их Павлу Петрову, а также собиралась послать к нему Евсевия Гневушева “сказать..., что она в глубочайшей старости, и кому-б он приказал быть вместо нее учителем, и требовать от него дозволения”.[276]

“Беседы апостольские”, устраивавшиеся Козьмой Прохоровым и Акулиной Ивановой, близки по структуре “беседам” последователей Лупкина. Они подразумевали “присягу”, повторение Иисусовой молитвы и пение “живогласной песни”, пророчества и самобичевание железными цепями, именовавшееся “баней духовной”. Отсутствует лишь причастие (по крайней мере, подследственные не упоминают о нем в своих показаниях).[277] Вот как выглядит последовательность радельных действий в собственноручной записи одного из сектантов — однодворца Степана Сопова:


О сборе духовном. Как начнетца беседа, запают живогласнаю: “Все упование мое на Тебе возлогаем, Матерь Божию. Всели в нас Дух Свой Светый и пакрой нас покровом Своим. Пресветая Троица, слава”. И, пропев, помолютца Богу по возможности, потом сядут по местам; и, встав, девица Акилина помолитца Богу и станет всем говорить: “Сестры, братья духовныя! Возлогайте Крест на себе и творите Исусаву молитву и будтя опасны, сохроните Божию заповедь, в чем давали порукою Крест, пива, вина не пейтя, блада з девицами и своими женами блада не творите; когда кто сотворит блут, о том плачте и кайтесь, о том плачте на беседе, не тоитя, тому Бог грехи отпустит; а ежели кто, сотворя блут, на беседу придить и не объявить, а Бог про все дела знаеть...”; и, много перевертовоясь, много говорить Божия, упомнить неможна, и запают: “Дай, Господи, к нам, Ииусе Христе”; хто желает свою плоть, чем хочет, побьет, сколько хочить. И востав с местов своих, пойдут вкруг по сонцу и поють: “Дай, Господи, к нам, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй нас; Пресвятая Богородица, упраси Ты, Свет, об нас у Сына Своево, Бога Нашева, Света, Тобою спасет души наши на земли”, на голосах поють: “Придите пиво пием новое, не от каменя неплодна чудодеяное, на нетление источник, из гроба одождивша Христа, в нем же утверждаемся. Воскресение Христово видевша, поклонимся Светому Господу Исусу, Единому Безгрешному, Кресту Твоему поклоняемся Христе, в нем же утверждаемься”.[278]


“Пророчества” в орловской христовщине третьей четверти XVIII в. не только не потеряли своего значения, но и заняли одно из главенствующих мест в экстатической церемонии. При этом, однако, их содержание теперь ограничивалось бытовым контекстом крестьянской жизни, что, по сути дела, уравнивало их с традиционными гаданиями:


...По пропетии-ж той живогласной песни... Прохоров вертелся на кругу, а бывшие при том участники..., схватясь рука с рукою, ходили вокруг и пели живогласную песнь; и по окончании того, остановясь, он, Прохоров, прорекал им всем, кому какое будет щастие или нещастие...


...Точию во окончании той ереси, когда она, Акилина, ходит в кругу и, остановясь, пророчествует каждому, всем бывающим в той ереси участникам порознь, что кому будет, и какое щастие, а особливо ему, Никулину, что он будет богат пажитью, по коему ее пророчеству он, Никулин, как да того был весьма недостаточен, стал иметь достаточество как в урожае хлеба, так и в скоте...


...Сие-де есть дело тайное; по живогласной песни сходит Дух Святый в сердца наша, и вещает она, Акилина, тако: “свет во свете, в сердца пребывает, и человек может знать, что делается в Москве и в Киеве, и когда будет урожай хлебу, а когда и недород, или кто богат, или беден, и о всяких человеческих приключениях”...[279]


Наконец, во времена Акулины Ивановны одним из элементов радения становится ранее не зафиксированная практика публичных покаяний. Андрей Блохин рассказывал, что когда сектанты Андрей Лямин и Яков Гневушев нарушили запрет на сексуальные отношения с женами (о чем стало известно благодаря беременности последних), “Акилина, узнав про то, ходить им к ней на то сонмище запретила, и доколь родили жены их, в том сонмище они не были и, признавшись перед... Акилиною виновными, просили прощения и приносили прощения и приносили покаяние... при всех... бывающих в тех сонмищах..., точию при том и еще приводить к присяге и давала из своих рук прикладываться ко Кресту; равным образом и в всем, кто б в том преступлении не объявился, то-ж чинитца”.[280]

О судьбе Андрея Блохина после процесса 1772 г. нам ничего не известно. По-видимому, он так и сгинул в Нерчинске. Что же до его товарища Кондратия, то есть достаточные основания предполагать, что именно он стал лидером нарождавшейся секты скопцов, и что именно его мы знаем под именем скопческого “искупителя” Кондратия Селиванова, слывшего Христом и “государем Петром Федоровичем”.[281]

После окончания орловского следствия Селиванов продолжил свою проповедь в Тульской губернии. Здесь его называли (или он сам себя называл) “киевским затворником”[282]. Скорее всего, в это время его сподвижниками были нищий Мартын (Мартин) Родионович (известный нам только по писаниям самого Селиванова и скопческим легендам[283]), а также местный крестьянин Александр Иванович Шилов, прослывший впоследствии “скопческим предтечей” и “графом Чернышевым”. В Алексинском уезде Селиванову и Шилову удалось обратить в скопчество писаря полотняной фабрики тульского купца Ивана Лугинина Емельяна Ретивого. Впоследствии оскопилось большинство работников фабрики, а также и сам ее хозяин. Благодаря Ретивому скопчество получило распространение и в Тамбовской губернии — в с. Сосновке под Моршанском. По-видимому здесь проповедь Селиванова дала наилучшие плоды, так как уже в начале 1775 г. они с Шиловым жили в Сосновке — в доме скопца Софона Попова.

Однако весной того же года властям стало известно об оскоплениях, производящихся под Моршанском. Началось новое следствие, которым руководил тот же самый Александр Волков. В Сосновке Селиванова и Шилова уже не было, но вскоре и они были задержаны. Арестованного в Москве Селиванова отвезли в Тулу, затем в Тамбов и, наконец, в Сосновку. Там его били кнутом и отправили в Нерчинск. Около десяти человек (и в их числе Шилова), после соответствующих наказаний, сослали в Ригу. В это время Селиванову было около тридцати пяти лет.[284]

Все эти карательные меры, однако, не остановили распространения скопчества. При этом дело не ограничилось центральными губерниями. Сектантская община появилась в Риге (здесь ею руководил Александр Шилов); скопцы обосновались и в южных пригородах Петербурга. Уже к 1790-м гг. скопчество перестало быть исключительно крестьянским религиозным движением. Оно стало активно распространяться в купеческой и мещанской среде, что в существенной степени облегчило финансовые и организационные условия деятельности сектантов.

В 1791 г. в мызе Славянской под Петербургом был арестован отставной солдат Иван Шилов, к которому, согласно доносу, ночами ходили “девки и молодыя бабы и мужики, а зачем не известно”. Выяснилось, что он родом из села Васильевского Тульского уезда и в 1772 г. был оскоплен своим односельчанином Александром Ивановым Шиловым (П. И. Мельников полагает, что А. И. Шилов приходился Ивану Шилову дядей), который “многих делал скопцами..., а оное... он делал для того, чтобы скопить царствие Божие и этим угодить Богу”.[285] Вскоре Александр Иванов был отправлен под секретный караул в Ригу, а Ивана в 1776 г. отдали в солдаты. Через двадцать лет он получил отставку по болезни и поселился в Славянке. При этом ему удалось наладить переписку с находящимся в Динаминдской крепости Александром Ивановым. Посредником при передаче писем был принадлежащий “к тому же согласию” рижский купец Тимофей Артамонов.

По личному распоряжению императрицы Ивана Шилова отправили в Соловки, за динаминдскими узниками усилили надзор, а у Артамонова произвели обыск, во время которого была найдена тетрадка с 14 сектантскими песнями. Артамонов и живший в его доме пошехонский мещанин признались, “что они имеют братство, и что помянутого преступника (т. е. А. И. Шилова — А. П.) почитают они преблагословенным из тьмы воспреемником, то есть показующим прямой и истинный путь к спасению”.[286] Кроме того, в Риге был арестован динабургский мещанин Васильев, также принадлежавший к секте скопцов.

Около 1797 г. в Европейскую Россию возвратился и Селиванов. Как именно это произошло — не совсем ясно. Однако, по всей вероятности, возвращение скопческого “искупителя” было связано с вновь активизировавшимися после смерти Екатерины слухами о том, что Петр III жив. П. И. Мельников-Печерский, в частности, предлагал следующую версию нового появления Селиванова в Москве и Петербурге.

Незадолго до коронации Павла I, в селе Быкове Бронницкого уезда Московской губернии объявился “трудник”, носивший железные вериги на руках и на ногах. По словам местных крестьян, он был, “как безъязычен”, т. е. сохранял полное молчание, молился, совершал чудеса и исцеления. “Илья ты пророк, или Енох, или Иоанн Богослов?” — спрашивали его быковцы, заранее подразумевая эсхатологический контекст появления трудника. В конце концов молчальник открыл крестьянам, что он — “государь Петр Феодорович”, но просил никому не сообщать об этом до коронации нового императора. В январе 1797 г. “мнимого трудника и царя Петра Феодоровича” (хотя вполне возможно, что речь идет о двух разных людях: следует помнить, что число самозванцев в период 1776—1796 гг. было достаточно велико (не менее 13) и большинство из них пользовались именем Петра III[287]) удалось поймать в Москве.[288] Он оказался Кондратием Селивановым.

По-видимому, Мельников все же ошибался: арестованный в 1797 г. в Москве самозванец не имел никакого отношения к скопчеству и был  купцом Петушковым, впоследствии сосланным “в работу к строению рижской гавани навсегда”.[289] Возможно, более соответствует действительности другая версия истории возвращения Селиванова, изложенная в записке Д. П. Трощинского и основанная, по-видимому, на показаниях самого “искупителя”: “Он сам скопец и других оскоплял в Тамбовской губернии, за что был сужден и в 1774 г. (sic! — А. П.)... сослан в Сибирь, и с того времени находился в Иркутске, откуда по доносу какого-то сосланного, ему неизвестного, который, часто приходя, уговаривал его назваться императором, будто бы он сие высокое титло себе присвоил, по высочайшему повелению покойного государя императора привезен сюда и лично его величеством спрашиваем. По отрицательном же ответе на последнее и по признании в первом, отослан в секретный цейхгауз, с запрещением ни с кем о сих обстоятельствах не разглагольствовать, под страхом лишения языка”.[290]А. П.) в столицу император приказал ему послать за двумя арестантами, которые содержались в Динаминде; приказано было привезти их с дороги прямо во дворец к его величеству. Прямо туда и привез их в начале декабря 1796 года Егор Егорович Гине, впоследствии президент лифляндского обер-гоф-герихта. Были они скопцы из числа главных учителей этого толка. По рассказу Гине, император довольно долго, но тихо говорил с ними в кабинете; потом, обратясь к Гине, велел ему отдать их на руки тогдашнему военному губернатору Николаю Павловичу Архарову, самому же, пока останется в Петербурге, бывать у них и о чем нужно докладывать кому следовать будет”. Далее Лубяновский сообщает, что через несколько недель Гине спешно покинул столицу, напуганный предсказаниями скопцов о скорой кончине Павла I. [291] Скорее всего, беседа императора со скопческим искупителем действительно состоялась, хотя о конкретном содержании их разговора остается только догадываться. Возможно, впрочем, что скопческие песни, где император спрашивает Селиванова: “Ты ли мой отец?”, — не так уж далеки от истины. Очевидно, что в той или иной степени Павел действительно находился под влиянием легенды о счастливо избежавшем смерти и скрывающемся Петре III. Именно этим, в частности, можно объяснить то, что сразу же после смерти Екатерины Павел приказал не только отслужить заупокойную службу у могилы своего отца, но и вскрыть его гроб.[292]
Существуют несколько противоречивые сведения о том, что вскоре после восшествия на престол Павел потребовал к себе содержавшегося в Динаминдской крепости Шилова, и что тогда же император беседовал с Селивановым. Об этом повествуется не только в скопческих легендах и исторических песнях, но и в мемуарах Ф. П. Лубяновского, служившего тогда инспекторским адьютантом при управлявшим Литвой, Лифляндией и Эстляндией генерал-фельдмаршале князе Репнине. Он пишет следующее: “Скоро по приезде князя Николая Васильевича (Репнина. —

Так или иначе, в начале 1797 г. шесть скопцов, включая Шилова, были заключены в Шлиссельбургскую крепость, а Селиванова в качестве “секретного арестанта” поместили в Обуховский смирительный дом в Санкт-Петербурге. В январе 1799 г. Шилов скончался и был погребен в Шлиссельбурге. Позднее, в 1802 г., его прах перенесли на Преображенскую гору, стоящую на левом берегу Невы. Сначала над его могилой была построена часовня (в которой якобы даже “производились оскопления”), затем (в 1829 г.) — надгробный памятник с надписью: “Во имя Отца и Сына и Святаго Духа аминь. Под сим памятником погребено тело раба божия Александра Ивановича Шилова”.[293]


СЕЛИВАНОВ VS. ТАТАРИНОВА


6 марта 1802 г., после посещения императором Александром Обуховской больницы, Селиванова определили в богадельню при Смольном монастыре. Однако здесь он пробыл недолго — уже 23 июля того же года скопческий искупитель был уволен из богадельни по прошению “польского дворянина” А. М. Еленского (или Елянского), проживавшего в Александро-Невской лавре. Вероятно, что Еленский стал первым дворянином, вступившим в скопческую секту (хотя мы и не знаем точно, был ли он сам оскоплен).[294] Еленский родился в 1756 г. в Минской губернии, в 1780-х гг. занимался торговлей, а с 1790 г. жил в Петербурге, занимая достаточно скромные чиновные должности и выполняя деловые поручения белорусских помещиков. В 1794 г. он перевел на русский язык манифест о провозглашении независимости Польши. За это Еленского сослали в Соловецкий монастырь, где он, по всей вероятности, познакомился с вышеупомянутым скопцом Иваном Шиловым. Интерес к государственно-политической проблематике не покинул Еленского и в заточении. В 1797 г. он передал соловецкому архимандриту Ионе записку “Благовесть Исраилю Российскому, то есть приверженным к Богу староверам благочестивым” с предложением демократизации социального строя в России. Понятное дело, что эта рукопись также не вызвала восторга у властей. Однако по личному распоряжению Павла I делу о “Благовести” не дали хода, а в 1801 г. Еленский был освобожден из Соловецкого монастыря и вернулся в столицу.

В 1804 г., через два года после освобождения Селиванова, Еленский направил приближенному нового императора Н. Н. Новосильцеву, бывшему тогда товарищем министра юстиции, проект государственного переустройства, включавший письмо, адресованное Александру I, а также пространную записку, озаглавленную “Часть известия, в чем скопчество утверждается”.[295] Суть предложений Еленского, изложенных посредством довольно путаной риторики, примерно такова: автор обращается к императору от имени некоей “таинственной Церкви”, чьи члены — “люди, вкусившие дару небесного и причастницы животворящим и бессмертным Тайнам Христовым”. Большинство из них — “простячки” (хотя, “питаясь от премудрости сокровенной, довольно вси Богом учены”), “а при том есть некакое число и грамотных людей”. Кроме того, у таинственной церкви есть и некий “Настоятель” — “боговдохновенный сосуд, в котором полный Дух Небесный Отцем и Сыном присутствует”. Церковь эта, “управляемая Святым Духом, подвергнувшись воли Отца светов, получила небесное повеление, дабы вышла на службу отечества”. Некоторые из “грамотных” членов церкви, “которых Святой Дух назнаменует своим судом небесным”, будут представлены Еленским правительству, а оно должно направлять их к архиерею “ради пострижения в монахи, произведения в Иеромонахи и обучения Церковной службе”. Таких иеромонахов нужно будет направлять на военные корабли, в армейские подразделения и российские города. Каждому иеромонаху будет придан пророк из “простячков”. “Иеромонах, занимаясь из уст пророческих гласом небесным, должен будет секретно командиру того корабля совет предлагать, как к сражению, так и во всех случаях, что Господь возвестит о благополучии или о скорби, а командир оный должен иметь секретное повеление заниматься у Иеромонаха благопристойным и полезным советом, не уповая на свой разум и знание”. Сам Еленский будет с двенадцатью пророками постоянно находиться “при главном армии правителе ради небесного совета и воли Божией, которая будет открываться нам при делах, нужных на месте”. Наконец, “Настоятель... обязан быть при лице самого Государя Императора, и как он есть вся сила пророков, так все тайные советы, по воле премудрости Небесной будет апробовать и нам благословение и покровы небесные будет посылать и молитвы изливать, яко кадило, на всех людей ищущих Бога”.

При этом, однако, все должно происходить в строжайшей тайне. Даже архиереи не будут знать, кого и зачем они постригают и рукополагают. Дело в том, что “в числе таковых избранных людей найдутся Скопцы”, и это может вызвать смущение церковников, соблюдающих “обряды законные... древних Евреев”. В действительности же запрет на священство скопцов не нужно принимать во внимание: “по новой Благодати плотская целость пренебрежена Христом, а только душевныя качества, целомудрие и возрождение, да и довольно ясно видно, от начала христианства в течение десяти веков не мало было архиереев и священнодействующих Скопцов, в новую тварь соблюдены...”. К тому же таинственная церковь ведет свою историю от апостольских времен. В России она появилась при князе Владимире и последовательно обитала в княжеских чертогах, в монастырях и, наконец, “в простолюдинах” — “доколе не созрели плоды смиренномудрия, как видеть всякому можно в Высочайшей Монаршей Персоне и Высокосановитых особах...” Такой институт советников-пророков, по мнению Еленского, обеспечит России безопасность и процветание: “...И без всяких сил военных победит Господь всех врагов, наружных и внутренних, и силою своею защитит возлюбленную свою Россию...”

Нетрудно догадаться, о чем идет речь. Таинственная церковь Еленского — это скопческие общины, а “Настоятель” — Кондратий Селиванов. Что до пророков, то теперь они будут предрекать не урожай хлеба или достаток в скоте, а судьбы военных операций и государственных мероприятий. При этом для адекватной дешифровки пророческих “вестей” будут подготовлены особые посредники — иеромонахи-скопцы. Обоснованию скопчества Еленский, как уже говорилось, посвятил отдельную записку. Существенная часть ее представляет плод самостоятельных богословские и историософских рассуждений автора, однако в некоторых местах сквозь них отчетливо пробивается голос Селиванова, а также его орловских, тульских и тамбовских соратников. Голос этот говорит преимущественно раешным стихом:


...Таковое дело есть истинное пострижение монашеское и утверждение иноческого сана, настоящая схима, печать дара Духа Святого, крещение Христово огнем и духом, единое крещение во оставление грехов, очищение плоти от похотных соков. Камень бел, и на камени имя ново написано, котораго никтоже весть, только приемляй его. Сие тайное дело было от начала. Естьли кто удостоился получить сию печать, дабы за грехи не отвечать, то скрывали; ибо редким дает сам Бог духом своим, гласом Небесным, и просящим не всякому дается сей камень бел, а без гласу Небесного никто ни над собою, ниже над другим, не может сделать; и сказано: Могий вместити, да вместит. Несть на сие дело ни обряду, ниже обыкновения, а тайное от Промысла непостижимаго, и получившие скрывают яко драгоценный алмаз, дабы мир не мог узнать, а буде узнают, то тяжело на земли жить такому человеку; ибо его вси ненавидят, яко нагло наступил на главу змия, и искоренил в себе грех Адамовой, то уже всем земным, Адамову семени чужой, нет сродства, за то и ненавидят, готовы были бы живаго огню предать. Только которые возродились свыше и имеют Христов дух, тем терпимей, яко ради Христа победил плоть и всю силу вражию. Сей человек значит убеленной: как Христова пелена, так и плоть его убелена.[296]


Трудно сказать, читал ли сам император бумаги Еленского, и насколько хорошо он понял суть содержавшихся в них предложений. Так или иначе, в том же 1804 г. Еленский был арестован и выслан в суздальский Спасо-Евфимиевский монастырь, служивший тогда местом заключения для религиозных диссидентов.

Однако ссылка Еленского ни в коей мере не остановила деятельности Селиванова. По всей вероятности, в это время он пользовался поддержкой достаточно влиятельной группы петербургских купцов. К ней, в частности, принадлежали братья Сидор и Иван Ненастьевы, в чьем доме Селиванов жил до 1811 г. Кроме того, в 1810-х — 1820-х гг. скопчество продолжало активно распространяться среди крестьян и мещан центральных губерний России, в Москве и Подмосковье, а также среди нижних чинов армейских частей. Многолюдные радения совершались под руководством Селиванова в столице и ее пригородах. Вот что, например, видел ученик садовника, побывавший в 1807 г. на скопческом “молении” в крестьянском доме близ Павловска:


...Множество людей, стоящих вокруг пожилого человека, сидящего на возвышенном месте на украшенных подушках в богатой одежде... Потом сказали ему, чтоб он поклонился батюшке ихнему, то есть сидящему на подушках. Он то сделал — поклонился три раза в землю, потом по примеру прочих, подошед, поцеловал ноги и полу его одежды, потом сели опять вокруг по местам. Лишь сели, взошла молодая женщина, чисто одетая, стала вертеться на пятках долгое время, потом села подле сидящего на подушках. Как скоро села, все вокруг сидящие встали и по одиночке подходили к ней, поклонялись и целовали у ей руку, ногу и полу ее одежды, называя своею матушкою... Между тем взошло множество женщин и девиц в длинной белой одежде, рода рубашек, которые стали прежде вертеться на пятках, а потом подходили и поклонялись как выше сего сказано... Окончив церемонию, сели и зачали петь какие-то песни, называя стихами, в то время одной рукой били по колени и стучали ногами, это по их называется порадеть, то есть молиться.[297]


Довольно скоро Селиванов приобрел известность и среди привилегированных кругов столицы. К нему стало модно “ездить”. Такой общественный интерес к скопчеству и его лидеру вполне соответствовал мистическим настроениям первого периода царствования Александра I.[298] Согласно свидетельству того же Ф. П. Лубяновского, незадолго перед Аустерлицем император лично посетил Селиванова:


Старик, как мы вошли к нему, приподнялся с постели и благословил меня... Вдруг потом, взяв меня за руку, спросил: “Что? Алексаша уехал?” Я смотрел в глаза ему, не понимая, о ком меня спрашивал. “Ну! Государь-то, — продолжал он, — уехал, что будешь делать? А еще третьего дня вот здесь, на этом самом месте, я умолял его не ездить и войны с проклятым французом теперь не начинать. Не пришла еще пора твоя, говорил ему; побьет тебя и твое войско; придется бежать, куда ни попало; погоди, да укрепляйся, час твой придет; тогда и Бог поможет тебе сломить супостата. Упаси его Боже! А добру тут не быть; увидите. Надобно было потерпеть несколько годиков; мера супостата, вишь, еще неполна”. Ни одного слова тут нет моего. <...> Старик этот, мещанин или крестьянин, прозвищем, помнится, Савостьянов (sic! — А. П.), слыл у сообщников своих Спасителем. Были у него и богородица, пожилая, но еще здоровая женщина, и пророчицы[299]


Кстати сказать, весьма вероятно, что именно это воспоминание Лубяновского послужило одним из оснований для сюжета пушкинской “Сказки о золотом петушке”. Известно, что сюжет ее заимствован из “Альгамбры” Вашингтона Ирвинга, у которого, однако, нет речи ни о каких скопцах.[300] По предположению А. Эткинда, в “Сказке” могла отразиться история с вышеупомянутым проектом Еленского.[301] Однако это маловероятно, т. к. до начала 1850-х гг. бумаги, поданные Еленским Новосильцеву, хранились в домашнем архиве последнего и не были известны даже тем государственным чиновникам, которые специально занимались проблемой “скопческой ереси” (Глинке, Далю, Надеждину и др.). Нет никакого сомнения, что в конце 1810-х — начале 1820-х гг. Пушкин слышал и о секте скопцов, и о Селиванове: разговоров в обществе об этом велось много; кроме того, вряд ли поэт мог не заметить появление книги “О скопцах”, написанной в 1819 г. бывшим лицейским надзирателем Пилецким (см. ниже).[302] Однако, по-видимому, тогда Пушкин не особенно интересовался этой темой. Вместе с тем, именно в 1830-х гг. поэт водил знакомство с семьей Лубяновских. 8 апреля 1834 г. Пушкин и Ф. П. Лубяновский были в числе лиц, представлявшихся императрице Александре Федоровне,[303] две недели спустя поэт отметил в своем дневнике смешной слух о “молитве за евнухов”, а осенью того же года была написана “Сказка”.[304]

Другим следствием общественного увлечения мистическим сектантством стало появление в 1817 г. кружка Е. Ф. Татариновой, известного в разное время под названиями “Братства во Христе”, “Союза братьев и сестер”, “Духовного союза” и т. п.[305] Екатерина Татаринова (в девичестве — Буксгевден) родилась в 1783 г. и воспитывалась в Обществе благородных девиц. Получив при выпуске из института фрейлинское приданое, она вышла замуж за офицера Астраханского гренадерского полка Ивана Татаринова. После окончания Отечественной войны он вышел в отставку, бросил жену и, в конце концов, получил место директора гимназии в Рязани. Татаринова же осталась в Петербурге и поселилась в квартире своей матери в Михайловском замке. Около 1815 г. она при посредстве Ненастьевых познакомилась с Селивановым и посещала скопческие моления. Вероятно, Татариновой, занимавшей хотя и не слишком влиятельное, но вполне прочное положение в петербургском свете, были и непонятны, и неприятны многие особенности скопческого культа, восходящего, как мы видели к традициям крестьянской христовщины центральных регионов России. Однако, судя по всему, она достаточно внимательно ознакомилась с радельной практикой — в той форме, в которой последняя бытовала у петербургских скопцов. В 1817 г. Татаринова перешла из лютеранства в православие и стала устраивать в своей квартире религиозные собрания, в которых в разное время участвовало до 70 человек различного возраста, пола и социального положения. Из наиболее известных деятелей того времени собрания Татариновой посещали министр просвещения и духовных дел А. Н. Голицын, вице-президент Академии художеств А. Ф. Лабзин, обер-гофмейстер и президент комитета Российского библейского общества Р. А. Кошелев, генерал-майор Е. А. Головин, художник В. Л. Боровиковский. Заметную роль в деятельности “Братства” играл М. С. Урбанович-Пилецкий, в 1811—1813 гг. бывший надзирателем по учебной и нравственной части в Царскосельском лицее, а затем занимавший различные чиновные должности в столице. Однако главным руководителем практической, “радельной” части собраний был неграмотный музыкант Первого кадетского корпуса Никита Иванович Федоров (“пророк Никитушка”). Скорее всего, он происходил из крестьян и был хорошо знаком с хлыстовской или скопческой экстатической практикой.

Богослужебные собрания кружка Татариновой обычно совершались по воскресным и праздничным дням в Михайловском замке. Собравшиеся рассаживались вокруг комнаты, читали молитвы и избранные евангельские отрывки. После этого начиналось пение “духовных песен” и пророчества. Во время этой церемонии все присутствующие становились в круг (иногда — на коленях), а пророк выходил в середину и “вертелся кругом на восток, по окончании же молитвы подходил к каждому и пророчил... нараспев, скороговором”.[306] “Прорекали” многие, но особым даром пророчества обладали Никита Федоров и сама Татаринова. Иногда собравшиеся одевались в белую одежду: женщины — в платья, а мужчины — в особые халаты. “Радение одного человека, — писал впоследствии Пилецкий, — было подобно вальсу, а когда радели многие, то образовали один общий круг, который двигался под общий такт пения, — тихо или очень скоро, смотря по действию Св. Духа”.[307][308] Члены кружка позаимствовали из традиции простонародного мистического сектантства и “начальную молитву” “Дай нам, Господи...”. Она также была подвергнута определенной переделке (см. об этом в главе 3). Духовные песни, исполнявшиеся у Татариновой, частью представляют собой переработку традиционных хлыстовских и скопческих “песенок” (чем, по-видимому, занимался Никита Федоров), частью являются плодом творчества образованных представителей “Братства”.

Можно сказать, что смысл и функции хлыстовского радения были более или менее верно поняты Татариновой и ее последователями. В экстатической практике “Братства” пророчество играло столь же или даже более важную роль, что и в христовщине. По словам Н. Ф. Дубровина, “Екатерина Филипповна рассказывала мысли и деяния каждого, указывала на пороки, кроме слушателя никому не известные, давала наставления, предостерегала от предстоявших опасностей и предсказывала будущее”.[309] Правда, традиционную практику пророчеств она дополнила одним элементом, вряд ли знакомым крестьянам — последователям христовщины и скопчества, но вполне соответствовавшим фольклорному мотиву “письма на тот свет”. “Пред началом какого-либо намерения, — показывала Татаринова в 1837 г., — <она>, посредством письма на имя Христа Спасителя, вопрошает его: должно ли исполнить предначертанное, или отказаться от своего намерения? Письмо кладет она вечером к подножию образа Спасителя, а утром всегда уже в невольных песнях возглашает полученный ею ответ”.[310] Любопытной примером того, как воспринимались радельные пророчества в кружке Татариновой могут служить дневниковые записи Боровиковского, бывшего одним из ревностных членов “Братства” и в 1819 г. регулярно фиксировавшего свои впечатления о собраниях в Михайловском замке.


<Июня> 8-го. Воскресенье. После обеда пришел в Михайловский... Пророчествовала Лукерья, но не могла всем. Начала Е<катерина> Ф<илипповна>, продолжала; но также остановилась. После позвала меня к себе и продолжала прорекать многие обетования, и что Господь устроит жизнь мою во дворце. Чувствовал теплоту сердечную, со всеми любовно распростился; но дома все пил с ромом.<...>

<Августа> 24-го. Воскресенье. В Михайловском застал поющих и обращался к молитве. Чувст<вовал> мое осуждение и ожидал облегчения. Но слово милосердное наконец напомнило, чтобы я в радении сокрушался о грехах моих, что я принял не иначе, как напоминание моего падения. Продолжал прилежно и легко.<...>

<Сентября> 9-го. Вторник. <...> Пришел в Новый Собор; началось уже пение. <...> Ник<ита> Ив<анович> принес воду, взял в руки крест; пропели: “Спаси Господи, во Иордани крещающуся”, а перед тем молил в духе, и целовали крест. Продол<жал> слово, и я назван тетерею, и “дам тебе хату”. Такие наименования чувствовал я с подозрением, как бы сказано с намерением посмеяться в моей бедности.[311]


Хотя о религиозной деятельности “Братства” властям стало известно уже в 1817 г., к нему не было применено никаких репрессивных мер. Татариновой покровительствовал не только А. Н. Голицын, но и сам император. Более того, вскоре правительство решило воспользоваться кружком Татариновой для борьбы со скопчеством. В 1818 г. Голицын отправил к Селиванову Пилецкого вместе с бывшим директором департамента народного просвещения. Они были должны воздействовать на скопцов силой убеждения. Затея эта, естественно, ни к чему не привела, однако в 1819 г. Пилецкий письменно изложил свои доводы против скопчества и, с одобрения Голицына и Александра I, издал за счет правительственных средств брошюру “О скопцах”.[312] Она вышла тиражом 11 тысяч экземпляров, продавалась по рублю за штуку и распространялась через епархиальных архиереев, а также посредством структур Министерства внутренних дел. Выручка от книги предназначалась бедным; правда, покупали ее довольно плохо.

Брошюра Пилецкого представляет собой одновременно и апологию кружка Татариновой, и критику скопчества как “отпадения от истинного учения”. Обильно цитируя Новый Завет (и, в частности, Первое послание к коринфянам), автор пытается доказать, что “еще с апостольских времен продолжались особые собрания христиан, в коих они беседовали и радовались о своем Господе и Спасителе, исполняясь Духа Святого посредством вдохновенных божественных песней, и притом назидались, укреплялись и утешались пророческим Словом, которое было прорекаемо для верующих в явлении Святого Духа чрез христиан, получивших дар пророческий”.[313] По мнению Пилецкого, эти собрания, руководимые “просвещенными вдохновенными настоятелями”, существовали в течение всей истории христианства, но были скрыты от профанов, лишенных “даров Святого Духа”. Однако со временем все равно происходило отпадение от истины: некоторые из носителей этих даров теряли “чистоту сердца” и становились лжеучителями или лжепророками. Так, полагает Пилецкий, “случилось, вероятно, ... с обществом скопцов, с тех пор как оно признало скопечество средством к спасению”.[314] Любопытно также, что здесь же Пилецкий засвидетельствовал существование скопческих представлений о Селиванове как о Христе-искупителе и предложил свою концепцию их происхождения (несколько позже к таким же объяснительным моделям будут прибегать сторонники теории Макса Мюллера): “Сие общество, по несчастию весьма многочисленное, существует под влиянием одного престарелого скопца, водимого ложным учением. Прежние скопцы почитали сего старца предназначенным для скопления, без которого нельзя будто хранить чистоту; но дух заблуждения со временем до того усилился, что последователи сего лжеучителя сочли его посланным от Бога для искупления (здесь и выше курсив автора. — А. П.). Скопитель и Искупитель суть значения совсем противоположные”.[315]

Однако, несмотря на все пропагандистские усилия, в прозелитическом соперничестве Татариновой и Селиванова побеждал последний. В том же 1819 г. два двоюродных племянника тогдашнего петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича, бывшие первоначально ревностными участниками кружка Татариновой, перешли к Селиванову, причем один из них (подпоручик Семеновского полка А. Г. Милорадович) даже соглашался оскопиться. Кроме того, выяснилось, что скопческая секта активно распространяется в столице, и что в нее вступают, принимая оскопление, матросы и нижние чины гвардейских полков.[316] Эти сведения обеспокоили правительство, и летом 1820 г. Селиванов был арестован и выслан в тот же Спасо-Евфимиевский монастырь, где он и умер 19 февраля 1832 г.

Сведения о последних двенадцати годах жизни Селиванова известны нам благодаря секретной переписке между настоятелем монастыря архимандритом Парфением, владимирскими губернскими властями и официальными лицами министерства внутренних дел.[317] Он был помещен в недоступной для посетителей части монастыря и содержался под постоянным караулом из четырех человек. Скопцы, пытавшиеся, под теми или иными предлогами, добиться встречи со своим “искупителем”, неизменно выпроваживались из обители. Однако, несмотря на это, Селиванов, по всей вероятности, поддерживал связь со своими сторонниками. Из переписки также явствует, что “скопческий ересиарх” достаточно часто исповедался и принимал причастие, хотя до ареста, по его собственному признанию, не причащался семнадцать лет.

Согласно сообщению В. Н. Майнова, Селиванов был погребен с восточной стороны Никольской церкви, стоявшей при арестантском отделении монастыря. Его могила была отмечена простой земляной насыпью, но при этом не была забыта: в ямки, проделанные в ней, почитатели Селиванова опускали бублики и сухари, после чего они считались освященными. То же самое происходило и в Шлиссельбурге, на могиле Шилова, где стоял большой гранитный памятник с просверленными в нем цилиндрическими отверстиями.[318] В них также “освящали” особые сухари из белого хлеба. “Крайне интересно, — пишет Майнов, — что обе могилки посещаются не одними лишь скопцами, но и православными... Зачастую приходилось нам и в Шлиссельбурге, и в Суздале слышать о “чудесных могилках” и о “Божьих” людях, погребенных в них, а в Шлиссельбурге... на вопрос наш: “Зачем в могиле дырочки проделаны?” мы получили... следующий ответ: “Народ это проделал, много раз зарывали и закладали дирочки от начальства, да все раскапывают”. “Кто же?” — спрашиваем. “Да народ-от здешний. Опущают туда хлеб и иную пищу — от болезней помогает... угодил Осподу Богу этот блаженный!””.[319]

Вскоре после высылки Селиванова преследованиям подверглось и “Братство” Татариновой. В 1822 г., после высочайшего рескрипта о закрытии тайных обществ, с нее взяли подписку, что она “не будет иметь у себя прежних многочисленных собраний и съездов”.[320] За год до этого она лишилась квартиры в Михайловском замке и переехала в 1-ю роту Семеновского полка. Правда, молитвенные собрания ее кружка по-прежнему продолжались, хотя они и не были уже столь многолюдными. В 1837 г. в петербургскую полицию поступил донос на членов “Братства”.  Было проведено обстоятельное расследование, после чего Татаринова и ее последователи отправились в ссылку в различные провинциальные монастыри и уездные города (Татаринова попала в Кашинский монастырь; Пилецкий — в Спасо-Евфимиевский, где за пять лет до этого скончался Селиванов; Никита Федоров — в Юрьев). В середине 1840-х гг. вернувшиеся из ссылки члены кружка Татариновой попытались возобновить свою религиозную деятельность и даже попали под тайный полицейский надзор, однако к середине столетия “Братство”, по-видимому, окончательно распалось.


ХРИСТОВЩИНА И СКОПЧЕСТВО В XIX ВЕКЕ


Так завершилась история распространения культовой практики русского мистического сектантства в привилегированных слоях русского общества начала XIX в. (отчасти эта ситуация повторится спустя столетие). Однако для купечества, мещанства и крестьянства XIX в. ни христовщина, ни скопчество не утратили своего значения. Хотя доминирующую роль в этом столетии играло второе движение, сначала необходимо сказать несколько слов о дальнейшем историческом развитии христовщины.

По всей вероятности, на рубеже XVIII и XIX вв. отчетливого размежевания между последователями христовщины и скопчества еще не было. Устойчивая скопческая идентичность сформировалась лишь к концу “петербургского периода” Кондратия Селиванова. В первые два десятилетия XIX в. оскопление воспринималось многими хлыстами не как единственное средство к спасению души, но лишь в качестве экстраординарного подвига. Некоторые представители общин, относивших себя к христовщине, оскоплялись, другие оставались не оскопленными. Так например, обстояло дело с сектантской общиной, в начале 1800-х гг. объединявшей нескольких церковнослужителей, крестьян и мещан Калужской губернии, а также игумена, иеромонаха и послушника разных московских монастырей.[321] История этой общины хорошо известна благодаря деятельности еще одного провокатора — священника Ивана Сергеева из села Забелина Калужского уезда. По поручению своего благочинного Сергеев “благоразумным образом” вошел “в тесное обращение” с одним из лидеров общины — священником с. Князь-Иванова Константином Ивановым. “Разведав... до точности заблуждение онаго священника”, Сергеев должен был немедленно известить власти. Сергеев действительно был принят в общину, участвовал в радениях и, после того, как сектанты были арестованы, сохранил у себя записи радельных песнопений и часть переписки, которая велась между калужскими хлыстами и Кондратием Селивановым. В 1803 г. провокатор сообщил о полученных сведениях благочинному, после чего Константин Иванов и другие члены общины были арестованы и разосланы по монастырям. Через шесть лет Сергеев представил в Синод записку (“Изъяснение раскола, именуемого христовщина или хлыстовщина”), где попытался систематизировать свои наблюдения и выявить догматическое учение христовщины и особенности ее ритуалистики. К записке было приложено 36 текстов сектантских песнопений, 4 письма Селиванова к разным лицам (в том числе, возможно, и к самому Сергееву), а также письмо некоего сектанта Л.[322] Впрочем, сопоставление записки Сергеева и материалов расследования 1803 г., показывает, что Сергеев в значительной степени приукрасил и додумал различные элементы современного ему хлыстовского культа. В целом можно говорить, что ритуальная практика калужских хлыстов мало отличалась от известной нам традиции христовщины второй половины XVIII в. Однако во время следствия было обнаружено, что лидеры общины (упомянутый священник Константин, а также калужский мещанин Иустин Иванов) “учат... еще и тому, чтоб себя скоплять, приводя... во основание сей текст “суть скопцы, иже исказиша сами себя Царствия ради Небесного”, и таковых скопцев своих имянуют они безплотными силами”.[323]

В 1814 г. в городе Юхнове Смоленской губернии была обнаружена другая хлыстовская община, руководимая двумя женщинами.[324] Здесь также существовала вполне традиционная радельная практика, включавшая пение “псалмов”, экстатические пляски и пророчества. Вместе с тем, послушнику Юхновского Казанского монастыря, вступившему в общину, рассказывали и об оскоплении, бывающем “в их секте от желающих”.[325] Четверть века спустя сходная ситуация была зафиксирована у хлыстов Волоколамского и Гжатского уездов Московской губернии.[326]

Таким образом, можно предполагать, что в первые десятилетия XIX в. диффузия практики ритуального оскопления затронула многие хлыстовские общины Центральной России. Их последователи могли соглашаться на оскопление, даже не разделяя харизматического культа Селиванова и специфической для скопчества легендарной и песенной традиции. Однако, по всей вероятности, значительная часть оскопившихся рано или поздно все же подпадала под влияние скопческой идеологии.

Возможно, что именно это размывание традиционной христовщины под влиянием скопчества вызвало к жизни (или, по крайней мере, активизировало) новое идеологически сильное хлыстовское движение. Речь идет об уже упоминавшихся московских и костромских общинах, которые исповедовали развитый культ Данилы Филипповича и в значительной степени усложнили традиционную радельную практику. Нам известно о них благодаря ряду судебных процессов, прошедших в Москве в конце 1830-х — 1840-х гг.[327]

Трудно сказать, насколько прямо идеология, ритуалистика и фольклор московских и костромских хлыстов первой половины XIX в. наследуют традициям тех последователей христовщины, которые подвергались преследованиям в 1733—1739 и 1745—1756 гг. Н. В. Реутский полагал, что община, открытая следствиями 1830-х — 1840-х гг. была основана “около 1770 годов, уже после московского “мора”” хлыстами, “успевшими разбежаться по разным губерниям” во время процесса 1745–1756 гг., “вместе с высланными из Москвы приговоренными согласниками”.[328] Однако ретроспективные хронологические выкладки Реутского представляются далеко не бесспорными; кроме того, он исходил из ошибочной идеи о христовщине как о секте с устойчивой централизованной организацией. По всей вероятности, процесс сложения этой общины и ее специфического культа был более сложным. С одной стороны, наследие московской христовщины первой половины XVIII в. здесь очевидно. Об этом, в частности, свидетельствуют детали радельного репертуара и экстатической ритуалистики. Показательно, кроме того, что в репертуаре московских хлыстов 1840-х гг. появляется песня “В конюшенке государевой тут стояли да все конички” — о Настасье (Агафье) Карповой, казненной в Петербурге по приговору комиссии 1733—1739 гг. (см. выше). В ней поется о том, как по “пути-дороженьке” “от Москвы до Питера” “везут красну девицу Настасьюшку Поликарповну”:


У ней ноженьки были скованы,

Белы рученьки назад связаны,

Уж ведут ее два полка солдат

Ко тому дворцу государеву,

К государыне Анне Ивановне.


Настасьюшка открывает государыне наедине тайну своей веры; та пугается и приказывает казнить хлыстовскую мученицу. Однако Настасья, в свою очередь, предрекает смерть царице, и через три дня у той “разрывает утробу”.[329]

С другой стороны, очевидно, что очень большую роль в формировании культа московской общины первой половины XIX в. сыграла локальная традиция костромской христовщины. Скорее всего, именно этому влиянию обязаны своим появлением легендарные рассказы о Даниле Филипповиче. Одной из наиболее авторитетных наставниц общины была костромская крестьянка Ульяна Васильева, которая считалась  последним потомком Данилы. Вот что писал по этому поводу в 1837 г. московский губернатор костромскому:


<Особое уважение хлысты воздают> почитаемому ими за праведного или основателя их согласия Даниле Филипповичу, умершему и похороненному близ Судиславля, верстах в 20 от Костромы, в с. Криушине (Кривушине). Туда съезжаются многие, служат на могиле панихиды, преимущественно первого сентября в день его смерти. Есть между ними предание, что сей Данила гоним был во времена патриарха Никона; верстах в четырех от Кривушина в деревне Старой живет крестьянская девка Ульяна Васильева...: ее признают последнею отраслью рода Филиппова и чтут ее как праведницу. Каждый из вступающих (в секту. — А. П.) бывает у нее хотя однажды... Ей сносят и присылают большие вклады; от нее получают хлеб ржаной, ситный или пшеничные лепешки и разделяют частицами между себя; употребляют этот хлеб как святыню: кладут в годовые запасы — муку, капусту, огурцы, — под наименованием (для сторонних) хлеба из Костромы от Федоровской Божией Матери, и говорят, что кусочки сего хлеба едят перед причащением; из колодца Васильевой берут воду; зимой на льдинах воду сию пересылают в Москву к мещанке Борисовой и к купцу Ивану Емельянову...[330]


В Москве также хранились различные реликвии, связанные с именем Данилы Филипповича. “В доме Борисовой, — сообщал священник Панкратьевского прихода, — как святыня хранились доныне оного Данилы шапки, трости или жезлы, курганы (? — А. П.), посуда и всякая мелочь, даже тряпки, коих частички кладут в гробы умерших, в сундуки и в ларчики в освящение, а волосы его носят на крестах”.[331] В 1845 г. у московских хлыстов был изъят стол, за которым, по преданию, Данила Филиппович беседовал с Иваном Тимофеевичем Сусловым. “На одной доске стола написаны были портреты Данилы Филипповича и Ивана Тимофеевича в виде образов”.[332] Еще одна хлыстовская наставница, московская купчиха, которую тоже звали Ульяной Васильевой, рассказывала своему “крестному сыну”, мещанину Николаю Иванову Князеву, “что дом их называется божиим, у них колодец святой, сам бог с гостем богатым костромским Данилом Филипповичем и со избранным сыном Иваном Тимофеевичем жили в нем и учение правое божиим людям воздавали, и таких древних по всей земли только три: первый в Костроме, второй в Москве, третий в Стародубье,[333] где родился избранный сын Иван Тимофеевич. Он спросил, где Стародубье, Васильева отвечала: когда он проживет 10 лет и веровать будет с истиною, тогда побывает в Костроме и Стародубье в божьих домах, а прежде 10 лет не велено сказывать, в каких местах, а ездить строго запрещено”.[334] Согласно Реутскому, московский “божий дом” на углу Малой Сухаревки и Третьей Мещанской, о котором говорила Ульяна, был тем самым домом, который некогда принадлежал юродивому Андреяну Петрову и затем был конфискован следственной комиссией 1745—1756 гг.

Среди сектантов были широко распространены легендарные сказания о Даниле Филипповиче и Иване Тимофеевиче, причем эта пара с большей или меньшей отчетливостью ассоциировалась с первым и вторым лицами Троицы. “Верховный гость” Данила Филиппович сходит с небес “в превеликой славе с силами небесными на огненных облаках, в огненной колеснице”, дает людям двенадцать заповедей, воспроизводящих традиционные нормы хлыстовской аскетики и, вместе с тем, прямо корреспондирующие с Десятью заповедями Господними.[335] В рассказах об Иване Тимофеевиче, в свою очередь, варьируются мотивы чудесного рождения и крещения (используется сюжет СУС 800), а также преследований, страданий и воскресения.[336] Показательно, что в верованиях московских хлыстов середины XVIII в. сходным образом позиционировались Суслов и Лупкин. На следствии 1745—1756 гг. крестьянин Никита Рыбников, например, показывал:


...“Господская вера” — та же христовщина, а носит такое название потому, что главный учитель ее Иван Иванов (которого тело погребено при церкви Николая Чудотворца в Грачах) назывался “господином”...[337] <...> Лупкина почитали за святого, угодника, христа, казненных и сосланных согласников — за мучеников и страдальцев; могилам Лупкина и Ивана Иванова поклонялись, на Святой носили на эти могилы крашеные яйца.[338]


Вероятно, что какие-то легендарные сказания о Боге-отце (Суслове) и Боге-сыне (Лупкине) начали складываться в среде московских хлыстов уже в 1740-х гг. Этот же мотив реализуется в некоторых сектантских песенках из сборника Василия Степанова (см. главу 3). Однако к 1830-м — 1840-м гг. конфигурация персонажей “священной истории” московской христовщины изменилась: Лупкин исчез из нее вовсе, Суслов переместился на позицию Христа, а место Бога-отца занял персонаж локального культа — костромской “верховный гость” Данила Филиппович.

Вместе с тем, формирование специфического культа московской христовщины первой половины XIX в. было обусловлено, по-видимому, не только влиянием костромской традиции. Думается, что сложение последовательной и связной “священной истории” о нисхождении Данилы Филипповича, чудесном рождении и страданиях Ивана Тимофеевича стало своеобразным ответом христовщины на появление устойчивой идеологии и легендарной традиции скопчества. Цикл легендарных сказаний о Селиванове, возможно, начал формироваться уже в первое десятилетие XIX в. Не исключено, что тогда же были записаны автобиографические рассказы Селиванова, послужившие основой для “Похождений” и “Страд”. Практика исполнения песен и сказаний о Селиванове — Христе и Петре III, его свиданиях с императорами Павлом и Александром возникла, скорее всего, в начале 1820-х гг. — после ареста и заточения скопческого “искупителя”. Таким образом, вполне вероятно, что именно угроза экспансии скопческого учения подтолкнула московских хлыстов к созданию собственного цикла легенд о Даниле Филипповиче и Иване Тимофеевиче. Определенный изоморфизм и даже сюжетные параллели здесь действительно прослеживаются, особенно в том, что касается страданий Ивана Тимофеевича. Так, в “Страдах” Кондратия Селиванова рассказ об ассоциирующейся с крестными муками казни в Сосновке заканчивается описанием окровавленной рубашки:


И тут мою рубашку всю окровавили с головы и до ног: вся стала в крови, как в морсу, и детушки мою рубашку выпросили себе, а на меня свою белюю надели. [339]


Сходный, хотя и более живописный эпизод встречаем и в рассказе о наказании Ивана Тимофеевича:


...Хлысты говорят, что Тимофеев — их христос — был наказываем на Красной площади; с него живого была снята кожа, но какая-то девка одной с ним ереси покрыла его тело белым полотном, которое, приросши к нему, заменило кожу, и хлысты в память сего события носят белые длинные рубашки; от сих мучений он умер, потом воскрес, делал чудеса...[340]


Нужно иметь в виду, что определенная часть членов московской общины первой половины XIX в. состояла из крестьян, приехавших в Москву из-под Петербурга, причем именно оттуда, где скопческое учение было распространено уже с 1790-х гг. “Первоначальное их учение, — пишет Н. Варадинов, — укоренилось в Москве между людьми, переселившимися из окрестностей С.-Петербурга (сел Пулкова, Славянки, Кузмина и других), главные же сектанты происходили из окрестностей г. Костромы...”[341] Показательно, что одна из переселенок, крестьянка Ирина Лисина, рассказывала властям в 1837 г. о противостоянии хлыстов и скопцов, по-своему интерпретируя скопческое предание об Александре Шилове, которому якобы выбили один глаз во время допроса в 1775 г.[342]:


Сначала согласие было общее между хлыстами и скопцами, но по какому-то разногласию между начальниками они поссорились, друг друга преследовали, произошла драка; тот, которого осилили, был сечен лозами и вышибен ему глаз. Жил он, как говорят, у Спаса на новом, в богадельне, против колокольни, очень давно, в старину, до мору.[343]


Тягу к усложнению и институциолизации демонстрируют и другие стороны культа московской и костромской христовщины первой половины XIX в. Сектанты формируют свой собственный праздничный календарь, отчасти не совпадающий с традиционной для народного православия системой праздников. Так, особой популярностью в московской общине пользовался день пророка Даниила (17 декабря старого стиля), очевидно, ассоциировавшегося с Данилой Филипповичем. Согласно показаниям той же Ирины Лисиной, “главное сборище” московских хлыстов бывало накануне 16 июня старого стиля, когда празднуется память трех Тихонов: епископа Амафунтского, преподобного Медынского, Калужского и преподобного Луховского, Костромского чудотворца. Думается, что именно почитание последнего сделало этот день значимым для христовщины: вероятно, речь идет о каком-то локальном костромском культе, инкорпорированным в религиозные традиции местных хлыстов. Особо почитался и день свт. Ионы, митрополита Московского (15 июня старого стиля). Вместе с тем, московские сектанты сохраняли почитание и “общих” праздников: радения совершались в дни Введения, св. Александра Невского,[344] в Сборное Воскресенье, в Рождество, на второй день после Пасхи, на Троицу и т. п.

Усложняется и структура радельного ритуала: его обязательными элементами становится коллективная молитва с земными поклонами “на подручниках”, общее “прощание” и исполнение устных эпических текстов, репрезентирующих “священную историю” общины. У московских хлыстов 1830-х гг. радения совершались в дневное время и были довольно продолжительными:


Сходбища хлыстов начинаются с самого утра и продолжаются до глубокой ночи, и как соберутся ожидаемые пророки и пророчицы в чей дом, то, раздевшись, завтракают, потом, расставив караульных и разувшись, входят в моленную, садятся все по местам, занимая оные по старшинству. После того молятся в землю на подручниках; далее, кланяясь друг другу, прощаются и садятся мужчины на одной, а женщины на другой стороне. Старшие разговаривают о своем Боге Даниле и Иване Тимофееве тихо, чтобы не быть услышанными от младших, об их учении, о своих стариках старухах умерших, почитая стариков за апостолов, а старух за равноапостольных, о их учении, издавна существующем, по преемственному от них устному преданию. Старшая же хозяйка дома стоит у дверей и вслушивается в их разговор. По довольном их разговоре снимает она с пола половики и метет пол; молится на подручнике; кланяется сидящим на лавках и скамьях в ноги почти каждому, говоря: “Порадейте и молитесь о успехе имеющего быть пророчества”. Потом каждому пророку, коих в собрании бывает по два, по три и более, раздает по два длинных полотенца, называемые знаменами, коими они по подобию диаконского ораря перепоясываются; одни пророки, будучи в белых рубахах, подпоясанные разноцветными поясами, машут третьим свернутым полотенцем, вертясь и прыгая до поту и исступления, поя про себя негромко... какие-то песни, поминая своих богов с молитвою и призывая Св. Духа, именуя его Райскою птицею, и после сего пророчествуют... Потом то же самое делают пророчицы, а скащики и скащицы-старухи им напоминают, что нужно делать по сказанию их Данилы. По окончании означенных пророчеств, начинают все пиршество, не употребляя хмельного и чаю...[345]


Итак, последователи московской и костромской христовщины 1830-х гг. (И. Г. Айвазов предложил называть эту ветвь христовщины “данило-филипповцами”) сформировали довольно специфическую культовую практику, основанную на богатой устной эпической традиции и усложненной структуре радельного ритуала. Вероятно, что эта практика была своеобразной реакцией на активную экспансию скопческого учения. Однако традиция “данило-филипповцев” не оказала заметного влияния на эволюцию русского мистического сектантства второй половины XIX в.[346] Гораздо более значимым для дальнейшего развития традиции христовщины стало движение “постников”, основанное в 1810-х гг. тамбовским крестьянином Аббакумом Ивановым Копыловым. Копылов не внес существенных изменений в традиционную для христовщины религиозную практику, однако, согласно его учению, особую значимость для спасения души имело воздержание от пищи. В среде постников сложилось даже особое песнопение, прославлявшее семидневный пост:


Кто по дню, по два постится,

Тот Богу пригодится;

А кто три дня попостится,

В том дух плоти покорится.

Кто четыре дня скончает,

Даром плоти завладает;

А кто пятый-шестой сможет,

Тому Дух Святый поможет.

Кто седьмицу покончает,

Благодать тот получает,

Даром душу причащает.[347]


Для последователей Копылова пост был не просто аскетическим упражнением, но и необходимым средством достижения экстатических состояний. Согласно одному из постнических преданий, записанных в 1850-х гг., “после сорокадневного поста, в течение коего Аббакум Копылов не ел ни крошки хлеба и не пил воды, а поддерживал себя только молитвою, был он взят... на седьмое небо двумя ангелами,  оставившими плоть его на земле, а душу представившими к Богу. Некоторые же сектанты просто говорят, что Аббакум Иванов был взят на седьмое небо живым. Все они единодушно утверждают и веруют, что на седьмом небе говорил Аббакум с Богом лично из уст в уста, и был о нем глас от Бога: “Сей есть сын мой возлюбленный о нем же благоволите. В беседе этой Бог приказал Аббакуму доходить по книгам (т. е. священным) о том, как избавиться греха и спасти душу и научать сему и своих ближних”.[348] Вместе с Копыловым постническую общину возглавляла крестьянка Татьяна Макарова, причем “Абакум... при жизни назывался учителем, духовником и Христом, а Татьяна пророчицею и Богородицею”.[349] Предания об Абакуме и Татьяне сохранялись в постнической традиции еще в середине XX в., о чем свидетельствуют материалы экспедиции А. И. Клибанова:


Информант: Были две монашки. Татьяна Макарьевна и еще, значит, там одна. <...> Жили они, жили. Молились они богу. Значит им явился ангел и сказал одной, Татьяне Макарьевне: “Ты, — говорит, — родишь себе сына скоро. У тебя сын будет”. А она: как же это, мол, рожу я сына?

Собиратель: Она ж монашка?

Информант: Монашка. Теперь значит, жили они, жили после этого. Смотрят приходит один мужик — Абакум Иваныч. Копылов. Приходит, она прямо враз вскочила, говорит: “Вот мой сынок!” А годами-то он, может, он с нее, наравне, понимаете ли. Вот видите какая духовная дела-то?[350]


После смерти Копылова среди постников началась борьба за лидерство, приведшая к нескольким расколам внутри общины. В середине XIX в. одним из самых авторитетных постнических лидеров был ученик Копылова Перфил Петров Катасонов. При нем постничество широко распространилось в южнорусских губерниях и областях. В 1880-х — 1890-х гг. в среде последователей Катасонова возникло новое движение, получившее название “Новый Израиль”.[351] Его основателем был крестьянин Воронежской губернии Василий Федорович Мокшин. После его смерти “Новый Израиль” возглавил другой воронежский крестьянин Василий Семенович Лубков. История “Нового Израиля” с наибольшей отчетливостью демонстрирует постепенный распад традиционного культа христовщины. Еще при Мокшине были отвергнуты основные нормы хлыстовской аскетики: сектантам разрешалось вступать в брак, есть мясо, пить спиртные напитки. При Лубкове произошел фактический отказ от экстатической ритуалистики. Радениям “стали придавать все меньшее и меньшее значение”, популярная при Мокшине практика глоссолалии “не только отвергается, но... даже осмеивается, а радостное пение и пляска уже не считаются необходимым следствием общения со Святым Духом и происходят лишь в исключительных случаях”.[352] Богослужебные собрания “новоизраильтян” состояли из краткой проповеди наставника местной общины и пения духовных песен. При этом движение было ориентировано не на воспроизведение традиционного хлыстовского репертуара, а на активное создание собственной песенной традиции. “Сионские песни” сочиняли и Мокшин, и Лубков, и другие лидеры движения. Хотя в этих текстах иногда использовалась и привычная для христовщины топика, в целом они довольно далеко отстоят от традиционной духовной поэзии русских сектантов-экстатиков.

Нужно добавить, что в течение второй половины XIX в. в центральных и южнорусских губерниях происходило активное взаимодействие различных сектантских культов,[353] и в частности — смешение генетически разных экстатических практик. Хлыстовская радельная экстатика столкнулась здесь с экстатической традицией “молокан-прыгунов”. Именно этим, по-видимому, следует объяснять широкое распространение глоссолалии, которая была довольно популярна в христовщине 1730-х — 1740-х гг., почти не встречается в хлыстовской и скопческой практике второй половины XVIII — начала XIX вв., и вновь появляется в пореформенную эпоху. В это же время происходит интенсивное взаимодействие различных репертуаров различных религиозных движений.

Кроме того, в течение XIX в. мы фиксируем появление целого ряда небольших мистико-экстатических и эсхатологических религиозных движений, не имеющих генетической связи с христовщиной, но принимавших близкие к ней формы. В 1820-х гг. на Дону возникла секта “духоносцев”, основанная есаулом Евлампием Котельниковым. Вдохновленный пропагандистской и издательской деятельностью Библейского общества, а также общими религиозными умонастроениями эпохи Александра I Котельников “начал проповедовать в кругу своей родни и знакомства... особое мистическое учение, по которому выходило, что Антихрист пришел уже в мир, что в официальной церкви видна уже мерзость запустения, предсказанная пророком Даниилом, что внешняя церковь, как царство Антихристово, будет разрушена Александром I, в котором родился духовно И<исус> Христос, и который есть муж новой церкви. При Александре должна распространиться новая религия или единоверие. ...В своих молитвенных собраниях некоторые избранные духоносцы приходили в экстатическое состояние, имели видения и пророчествовали”.[354] В 1840-х гг. в Москве была обнаружена секта почитателей Наполеона I.[355] Их культ, подразумевавший моление перед бюстом французского императора, по-видимому, включал и какие-то экстатические элементы. Возможно, впрочем, что политическая мифология этой секты генетически восходит к скопческой адаптации сюжета о скрывающемся императоре. “Поклонники Наполеону в собраниях своих поют молитвы и преклоняются пред бюстом Наполеона, которого полагают живым и до времени вознесшимся на небо. В 1846 году они поставили к бюсту заказанную ими в Париже гравюру самой изящной отделки, изображающую это вознесение”.[356] На рубеже 1840-х и 1850-х гг. в Арзамасском уезде появилась небольшая община, возглавляемая религиозным энтузиастом Василием Максимовым Радаевым.[357]А. П.) заключалось в том, чтоб беспрестанно твердить молитву Иисусову и жить по-доброму”.[358] Один из учеников Радаева крестьянин Иван Иванов показывал на следствии 1850 г.: Утверждая, что в нем “действует” Святой Дух, Радаев собрал несколько десятков последователей, которые “взаимно один друг к другу... ходили в домы, где занимались чтением духовных книг и пением разных псалмов. Учение Максимова (Радаева. —


...Назад тому не более с год... Василий прибыл к нему и стал делать ему разное поучение, в особенности же в беспрестанном творении Иисусовой молитвы и чтении акафиста Божией Матери, чрез что самое получается благодать святого духа, каковую он, Василий, уже получил, и она в нем действует не по его воле; а после того он, Иванов..., стал ходить к нему Василию на чтение и назидание разными поучениями... При поучении временно Василий приходил в какое-то затмение ума и в беспамятстве падал на пол; подобно сему припадки таковые случались и с Никифором Михайловым.[359]


Сам Радаев полагал, что сила Святого Духа позволяет ему пророчествовать и совершать исцеления. Об таких случаях он охотно рассказывал и следователям, конструируя свои повествования в полном соответствии с традиционной фольклорной топикой:


На Ваду хворала женщина...; я пришел к ней хворой, по внушению духа, попросил у ней квасу с намерением не самому выпить, а ей дать, и когда она сказала, что идти сама не может, я велел ей хоть ползти, да самой принести, когда же она принесла квас, то я взял его как будто для того, чтобы самому напиться, ппотом перекрестил и дал ей выпить; на другой день она сделалась здорова... <...> ...Во всем этом действовал не я, а дух святой, всюду водя меня и повертывая...[360]


Выше я уже говорил, что многие отечественные исследователи христовщины и скопчества настойчиво причисляли Радаева к хлыстам и пытались реконструировать “хлыстовское учение” на основании его заметок и писем. Дополнительным стимулом для этого служило то, что Радаев открыто признавался в сексуальных отношениях с более чем десятью своими последовательницами. “Со всеми с ними, — показывал он, — я сам сожитие имел, но других на это не разрешал. Соитие с ними имел я не по своей воле, а по воле духа святого...; и в доказательство того, что делал это по внушению духа божия, привести могу то, что прежде нежели я получил благодать духа, то после соития чувствовал себя всегда изнуренным и нечистым; после же озарения меня благодатью духа святого я в соитии нечистоты не видал, чувствовал от себя особенное благоухание, которое однако ж нередко и без соития на меня нисходило...”[361] Эти признания, естественно, были весьма на руку миссионерам и правительственным чиновникам, стремившимся доказать присутствие свального греха в хлыстовской ритуалистике. Однако в действительности нет никаких оснований говорить о влиянии христовщины или скопчества на Радаева и его последователей. Единственным учеником Радаева, имевшим какие-то сведения о русских сектантах-экстатиках, был упомянутый Иваном Ивановым крестьянин Никифор Михайлов Уланов. Однако его знания о христовщине и скопчестве были отрывочными и поверхностными:


...Из расспросов оказалось, что он имеет неясное понятие об Искупителе, грядущем от страны Иркутской ударить в большой Московский Успенский колокол и что пойдут за ним люди полки полками и придет в Петербург сделать там Страшный Суд. Имеет понятие, что каждое общество по вере имеет значение корабля, и что на их золотом корабле кормчий Василий, который и низвел на него, Никифора, дух святый. <...> Об огненном крещении (оскоплении) совершенно не имеет понятия, равным образом не знает и о радении...[362]


Перечень подобных народных религиозных движений XIX в., в той или иной степени типологически близких религиозным практикам христовщины и скопчества, можно было бы продолжать довольно долго. Это еще одно свидетельство в пользу того, что культурная среда, породившая и питавшая традицию русских мистических сект, не является для массовой религиозности чем-то исключительным ни в хронологическом, ни в географическом смысле. Очевидно, что экстатические практики христовщины и скопчества складывались и развивались в религиозном контексте, более или менее нормативном не только для радикального старообрядчества, но и для “нормальных” православных крестьян и горожан целого ряда регионов. С другой стороны, в XIX — начале XX вв. мы наблюдаем диффузию тех же экстатических ритуалов и соответствующего фольклора у финноязычных народов Европейской России. Среди ингерманландских финнов-лютеран еще в 1820-х гг. распространяется и собственно скопчество, и некое движение “скакунов” (hyppyseuralaiset), которое, по-видимому, было ориентировано на экстатическую практику, близкую традиционной христовщине. Возможно, появление ингерманландских hyppyseuralaiset было непосредственно связано с деятельностью кружка Татариновой: первые сообщения об этом движении локализуют его не в сельской местности, а в самой столице — среди мастеровых, обитавших в Коломне.[363] В последующие десятилетия и финны-скопцы, и финны-“скакуны” неоднократно фигурировали в следственных делах о религиозных сектах в Ингерманландии.[364] Значительная часть фигурантов ленинградских скопческих процессов 1929—1930 гг. также состояла из ингерманландских финнов. Материалы моих полевых исследований в Волосовском районе в 2001 г.[365] показывают, что традиция hyppyseuralaiset имела достаточно широкое распространение вплоть до 1930-х гг. Отдельные последователи этого движения продолжали устраивать богослужебные собрания и в 1970-х — 1980-х гг. К сожалению, о ритуалистике и фольклоре hyppyseuralaiset известно очень мало: в основном мы также знаем лишь разнообразные легенды о свальном грехе и других “непристойных обрядах”, приписывавшихся “скакунам” (эти сведения, например, в изобилии приводит Ф. В. Ливанов). Однако предварительные результаты нашей полевой работы позволяют надеяться на возможность фиксации “живой” традиции ингерманландских hyppyseuralaiset.

В начале XX в. среди православной мордвы-эрзя Самарской губернии распространилось движение тилебухат (в русской огласовке: “тилебухи” или “тилебовщики”). Насколько можно судить по материалам К. Серебренитского, собиравшего данные об этом движении в 1990-х гг.,[366]тилебухат была достаточно близка традиционной хлыстовской ритуалистике: здесь также существовали экстатические “хождения”, пение “божественных” стихов и пророчества. Так же, как и в традиционной христовщине, пророческий дар объяснялся сошествием Святого Духа на радеющих. обрядовая практика

В конце XIX в. сходное религиозное движение появилось и у коми. Оно было основано крестьянином с. Мыелдино Степаном Артемьевичем Ермолиным и получило самоназвание бурсьыласьяс (“певцы добра”). Бурсьыласьяс устраивали “духовные беседы” (бур кывзoм), подразумевавшие проповеди, толкование Библии, исполнение духовных песен на коми, пророчества и видения. Пик этого активности бурсьыласьяс пришелся на 1920-е гг.[367] Трудно сказать, насколько прямо были связаны эти движения с фольклором и ритуалистикой традиционной христовщины. Здесь можно допустить и опосредованное влияние хлыстовских культовых практик, и даже самозарождение местных “пророческих культов”, связанных с какими-то специфическими культурными и религиозными тенденциями в среде финно-угорских народностей Европейской России. Так или иначе, типологическое сходство этих движений с христовщиной не вызывает особых сомнений.

Итак, в XIX в. мы наблюдаем постепенный распад и диффузию обрядовой практики, фольклора и религиозной идеологии, характерных для традиционной христовщины. Что касается движения скопцов, то в течение этого столетия оно оставалось достаточно консолидированным. Несмотря на интенсивные правительственные репрессии, численность скопцов не снижалась. Согласно подсчетам Е. Пеликана, между 1805 и 1871 гг. следователями было обнаружено 5444 скопца (3979 мужчин и 1465 женщин).[368] Надо думать, однако, что число последователей скопчества (особенно если учитывать тех, кто не был оскоплен) было в несколько раз (или даже десятков раз) больше. Наибольшее количество скопцов было зафиксировано в центральных регионах России (Тамбовская, Курская, Орловская, Тульская, Рязанская, Калужская и Московская губернии), а также в Петербурге и его окрестностях. При этом в той или иной степени скопчество было распространено во всех великорусских губерниях. Первоначально правительство пыталось бороться со скопцами, отдавая сектантов в солдаты, однако вскоре от этой практики отказались: с одной стороны, скопчество продолжало распространяться среди низших чинов (а иногда и офицеров) армейских и флотских подразделений; с другой — и действующие, и отставные солдаты и унтер-офицеры, принадлежавшие к секте, зачастую продолжали активную проповедническую деятельность среди крестьян и мещан в различных регионах. Так, в 1820-х гг. в Сарапуле распространением скопчества занимался унтер-офицер Григорий Иванов, оскопленный в первые годы XIX в., будучи крепостным крестьянином в Калужской губернии.[369] Впрочем, бывало и наоборот: согласно показаниям ссыльного солдата Алексея Трубина, он был обращен в секту крестьянином Мценского уезда, когда его часть стояла там на квартирах.[370]

Поэтому вновь осужденных скопцов стали ссылать в Закавказье (так же, как и последователей других “вреднейших сект”), а затем — в Восточную Сибирь. В этих регионах ссыльные скопцы старались создать компактные изолированные поселения. Кроме того, значительное число последователей скопчества, стремясь избежать преследований, эмигрировало в придунайские города, расположенные в непосредственной близости от российской границы. Именно здесь в 1870-х гг. появилось новое харизматическое движение, получившее в миссионерской литературе название “новоскопчества”.[371] Его основателем был крестьянин Кузьма Федосеев Лисин, уроженец Московской губернии, занимавшийся портняжным промыслом и принадлежавший к скопческой общине г. Галаца. Община эта поддерживала тесные связи со скопцами, жившими в Северном Причерноморье — в Одессе, Николаеве, Бердянске, Мелитополе, деревнях и селах Мелитопольского уезда.

В начале 1870-х гг. галацкие скопцы переживали беспокойные времена. Отношения внутри общины были достаточно напряженными. Согласно показаниям одного из сподвижников Лисина, крестьянина Ивана Филиппова Ковалева, оскопившегося в начале 1872 г. (до этого Ковалев принадлежал к молоканству), “еще до оскопления” он “увидел, что скопцы... живут неравно: одни богато, другие бедно; ругаются между собой”.[372] Эти нестроения привели к тому, что один из “активистов” галацкой общины — скопец Ефим Куприянов — решил “делать избрание” для того, чтобы “жить хорошо и в любви”. Он “начал созывать беседы и на них избрал тех, кто ему наиболее верил. Куприянов выбрал до 40 человек...; на беседах Куприянов много говорил им о душе, об ангелах, о духе святом и многое говорил, чего они и не понимали. <...> На беседах... и в пророчествах уже выходило, что объявится искупитель-батюшка и будет у царя на виду и сядет на престол”.[373]

Первоначально Лисин был “самым приближенным человеком Куприянова” и одним из активных деятелей “избрания”. Однако вскоре они поссорились, и их вражда продолжалась вплоть до 1 июня 1872 г., когда Лисин объявил себя “вторым искупителем”. Вот как описывал это событие Иван Ковалев:


В этот день Лисин зашел к нему... с Василием Ивановым, и <они> пригласили его гулять. Дорогой Лисин сказал “Спаситель взял Иоанна и Петра”, и более ничего не сказал. Они пошли в степь и сели на курган, где Иванов спел распев “Сокатила матушка с неба на землю”. После этого Лисин встал и начал пророчествовать: “Я Саваоф, — сказал он, — вкатил в своего сына второго искупителя, ты мой сын возлюбленный”. Потом, обратившись к нему, Ковалеву, сказал, что он, Саваоф, называет его, Ковалева, Иоанном Богословом, а Иванова назвал Василием Великим. Затем Лисин сказал, что Саваоф ушел и что он, Лисин, есть Сын Божий; затем снова обратившись к ним, произнес: “Любезные детушки, уверяю вас тем, что на беседушке будут петь “Христос воскресе!””. После этого они разошлись, не поняв, в чем дело. На другой день они были на беседе у Куприянова, и во время хождения кораблем первый за мачту пошел Лисин и первый, как он потом признавался им, закричал: “Христос воскресе!”. В тот вечер... все пророчествовали, что объявился уже искупитель-батюшка и покатит к явному царю. После этой беседы он с Лисиным пошел к Василию Иванову, и там Лисин объяснил им, что накануне... Господь Бог Саваоф назначил его искупителем... На следующий день Лисин, с ними же на кургане, объявил и Куяльницкому, сказав: “Вот и я искупитель: являюсь к Иакову в трех лицах”. Это было 4 июня, а 5-го о том же объявил Картамышеву, назвав его Григорием Богословом. 8-го июня Лисин уехал в Николаевку, куда приехал Куприянов, чтобы приветствовать искупителя и проповедывать о нем. Многие этому поверили и на курган стали ходить день и ночь и праздновали. На 6-й день Куприянов вернулся в Галац и объявил, что Лисин передал ему свою силу, чему поверили и называли Куприянова старшим, а он называл себя Мойсеем.[374]


Сам Лисин объяснял происходящее следующим образом:


Кузьма Федосеев Лисин показал, что... в Туретчине, на Сионской горе, по воле отца его небесного, в нем, Лисине, объявилась духовная сила второго искупителя, государя Петра III, Селиванова, чему были свидетелями Иоанн Богослов и Василий Великий...; Кузьма Федосеев Ковалев (в деле ошибка; нужно было: “Иван Филиппов Ковалев”. — А. П.) — по духу Александрушка второй, так как в него перешла сила свидетеля Иоанна Богослова, а по перемене даров в нем явилась сила Александрушки второго, который был помощником Петру III и сидел в темнице.[375][376]
Михаил Петров называется Ильею Пророком, потому что в нем на Сионской горе объявилась сила Ильи пророка. В Февронье и Фекле Федоровых никакой силы не объявилось, но от него, Лисина, дан им дар пророчиц. Сила же Василия Великого объявилась в галацком жителе Василие Иванове, оставшемся в Галаце. Все скопцы в России знали от пророков, что он, Лисин, будет у них, и он, Лисин, приехал в Россию для того, чтобы побывать у всех скопцов и сказать им, что соберет их всех в Москву, чтобы обнаружить секту скопцов, чтобы она не была стесняема, а была свободна, как и другие религии. <...> ...Сам он, Лисин, по воле отца своего небесного говорил..., что позовет всех скопцов в Москву и с теми, которые признают его, будет ликовать, а тем, которые не признают, будет головы рубить, и что для этой цели он, Лисин, будет видеться с Государем Императором Александром Николаевичем, который по духу ему, Лисину, сын...


С этой проповедью Лисин совершил несколько поездок по южнорусским скопческим общинам. Надо сказать, что его призыв нашел вполне адекватный отклик: сектантов, с нетерпением ожидавших второго пришествия Селиванова, здесь было довольно много. Так, крестьянин Василий Бессонов показывал на следствии, что “с 1865 года он ожидал искупителя Петра III, который был сначала явным царем и царствовал и был оскоплен. Лет 70 тому назад злые люди хотели извести Петра III, но стоявший на часах солдат согласился пострадать за него; переменился с ним платьем и лег в царскую постель. Петр же III, под видом часового, выпросил у убийц чистую отставку и пошел скитаться по свету и проповедывать учение. Прошло 40 лет, он умер, а дух его вознесся к небесам. Скопцов оставалось на земле довольно, и они ждали пришествия искупителя, но многие из них начали вести обыкновенную жизнь, пьянствовать и отпадать от учения. Тогда 1-го июня 1872 года явился искупитель, чтобы опять начать учение...”[377] Крестьяне Сныткины из слободы Каменки Купянского уезда рассказывали, что “они уже давно ожидали воскресения милосердного батюшки, государя Петра III, Селиванова, но все-таки молились по-православному до праздника Иоанна Крестителя. В этот же день, вечером, к Сныткиным приезжало трое мужчин и две женщины. Один из них объявил себя милосердным батюшкою, другой государем Александрушкой, а третий Ильей Пророком. Они этому поверили, и приезжие рассказали им, что милосердный батюшка явился на Сионской горе в новом Иерусалиме, в трех лицах, и они составляют св. Троицу. Петр III рассказывал о своих страданиях и о том, что он воскрес для спасения душ их, скопцов, как по телу, так и по духу...”[378]

Везде, где местные сектанты принимали Лисина, совершались продолжительные многолюдные радения и резко учащались оскопления. Правда, при этом “второй искупитель” отменил женские оскопления, сохранив лишь мужские. Других существенных ритуальных нововведений Лисин не произвел, однако его последователи обычно отказывались от посещения церкви и исполнения православных обрядов. Все это полностью вытеснялось радельной практикой, причем содержание радельных пророчеств преимущественно сводилось к подтверждению истинности “второго искупителя” и “божьего избрания”. Скопец Иван Трофимов Красников, показывал, например, что на одном из “молений” пророки “пророчествовали так: “Чёрное море, божье избрание, верьте искупителю, что это есть божье избрание”, за ними и он, Красников, пророчествовал то же самое”.[379]

По-видимому, Лисин действительно собирался ехать в Москву, хотя и неясно, как он мыслил свое свидание с Александром II. Однако вскоре “второй искупитель” был арестован. В 1876 г. Лисин и его последователи были приговорены мелитопольским судом к ссылке в Сибирь — на каторгу и на поселение. Однако суд, каторга и ссылка не привели к окончательной гибели “новоскопчества”: сторонники Лисина (надо сказать, что проповедь “второго искупителя” вызывала не только сомнения, но и резко отрицательное отношение у многих последователей русского скопчества) образовали консолидированную общину, дожившую до конца 1910-х гг.[380] Одним из ее наиболее деятельных участников был Никифор Петрович Латышев, оскопленный в десятилетнем возрасте в ходе “святого божьего избрания” и ставший впоследствии основным корреспондентом Бонч-Бруевича, а также главным героем книги Лауры Энгельштейн. Бумаги Латышева, переданные им Бонч-Бруевичу и хранящиеся в настоящее время в архиве ГМИР, составляют обширный документальный корпус, позволяющий судить об истории, идеологии и культурной специфике “новоскопчества”.[381]

Вряд ли стоит прямо экстраполировать историю “второго искупителя” на случаи религиозного самозванства из предшествующей традиции христовщины и скопчества. Вместе с тем, документы о Лисине и его последователях, вероятно, являются наиболее богатым источником для микроисторического исследования процессов религиозного самозванства в русской крестьянской культуре XVIII — XIX вв. Здесь достаточно ясно прослеживается сценарий, в соответствии с которым формируются харизматические движения такого рода: лидер, претендующий на статус “искупителя” окружает себя небольшой группой учеников, которым также приписываются высокие статусы (в данном случае это три святителя, затем Илия и Моисей). Этот сценарий опирается на ограниченное число контекстов, маркирующих “второе пришествие”: с одной стороны, это топика Преображения, происходящего, правда, не на Фаворе, а “на горе Сионе”. Три святителя здесь замещают Петра, Иакова и Иоанна, несколько позже появляются и два других персонажа соответствующего евангельского эпизода — Моисей и Илия. С другой стороны, для конструирования “избрания” интенсивно используется и собственно скопческая легендарная традиция: рассказы о Селиванове-Христе-Петре III, его сподвижниках, чудесном избавлении от смерти и страданиях “за учение”. Заранее задаются и контексты “узнавания искупителя”: предполагается, что о нем прямо будет сказано в радельных пророчествах. Итогом “избрания” мыслится поход скопцов на Москву и справедливый суд “второго искупителя”.

Любопытно, однако, что Лисин отказался от традиционной для хлыстовского и скопческого самозванства ролевой пары Христос—Богородица (см. об этом в главе 4) и предпочел ориентироваться на образ Троицы, получивший в “новоскопческой” мифологии довольно сложную и далекую от христианской догматики трактовку. Первоначально “тема троичности” была задана репликой Лисина: “Вот и я искупитель: являюсь к Иакову в трех лицах”. Впоследствии Лисин вместе с Иоанном Богословом-Александрушкой вторым (Иваном Филипповым Ковалевым) и Ильей Пророком (Михаилом Петровым) также выдают себя за Троицу. Наконец, из показаний самого Лисина явствует, что на одном из “молений” “пророки ему пропели, что ему нужно ехать в Россию к царю, в трех лицах... Ковалев снова стал на круг (т. е. пророчествовал. — А. П.) и пропел, что с ним теперь покатят три лица, еще сильнее чем на Сионе Саваоф, искупитель и мать благодать. С этого времени Ковалев стал называться мать благодать”.[382] Впоследствии, по-видимому, уже в начале XX в. Лисин составил для своих последователей особый стихотворный текст догматического характера, озаглавленный “Начал Святой Троицы”. Судя по всему, он воспринимался скопцами в качестве “глагола”, прореченного “вторым искупителем”. “Начал” состоит из двух частей: обращения самого Лисина к “творцу” с просьбой “пояснить Святую Троицу” и соответствующего разъяснения от имени Саваофа. Ниже приводятся фрагменты этого разъяснения.[383]


вот я сам вышний твор

ец саваоф я твой отец

неотступную твою прозбу,

молитву твою принял

в свою книгу дорогцену,

вкупине я записал,

плод духовной с тебя взял,

в свои недры заключил,

потвоей великой прозбе

от своей я глубины,

своим милосердиям,

пламеной любовию,

твоим верным,

детим, часточку я им

открою вовсей славушки

небесной, святую троицу

разкрою <...>


первой степень троицы,

я могущий сам творец,

седержитель саваоф,

егова премудрое дело,

дорогоценой мой пестол,

и все тайнаи дела,

непостижимая глубины,

неопалимая купины,

ищё пламенай любовь,

предвещный мой покров,

и все ангелы архангелы,

херувимы серафимы,

апосталы и прароки,

четыре евангелиста,

в дорогоценых трех лицах,

первое лицо твое есть,

есть великая душа,

втароё лицо живой бог,

и третьеё есть лицо

премудрая благодать

истинаё провиденьё,

все небестные дары, седмое

небо сиён гора, корень,

духам вем светым,

над прароками прарок,

и василий свет великой,

ищё дар илья прарок,

возлюбленой ты мой сын, <...>


третьей степень троицы,

свет иоан богослов,

Александрушка втарой,

казначей свет дорогой,

советничек преблагой,

сполнаим духом святым,

и спосланичкам твоим,

и спрароками живыми,

сполными духами святым

своскрешоными душами


Вот я сам вышний творец,

Саваоф, я, твой отец,

Неотступную твою просьбу,

Молитву твою принял,

В свою книгу драгоценну

В купине я записал,

Плод духовный с тебя взял,

В свои недры заключил.

По твоей великой просьбе,

От своей я глубины,

Своим милосердием,

Пламенной любовию

Твоим верным детям

Частичку я им открою,

Во всей славушке небесной

Святую Троицу раскрою.

<...>

Первой степень Троицы —

Я, могучий сам творец,

<В>седержитель Саваоф <И>егова,

Премудрое дело,

Драгоценный мой престол

И все тайные дела

Непостижимой глубины,

Неопалимой купины,

Еще пламенна любовь,

Предвечный мой покров

И все ангелы-архангелы,

Херувимы-серафимы,

Апостолы и пророки,

Четыре евангелиста.

В драгоценных трех[A5] лицах

Первое лицо твое

Есть великая душа,

Второе лицо — живой бог,

И третье есть лицо —

Премудрая благодать,

Истинное провидение,

Все небесные дары,

Седьмое небо,

Сион-гора,

Корень духам в<с>ем святым,

Над пророками пророк

И Василий свет Великий,

Еще дар — Илья-пророк,

Возлюбленный ты мой сын...

<...>

Третий степень Троицы —

Свет Иоанн Богослов,

Александрушка второй,

Казначей свет дорогой,

Советничек преблагой,

С полным духом святым

И с посланничком твоим

И с пророками живыми,

С полными духами святыми,

С воскрешенными душами...


* * *


Вышесказанное, ни в коей мере не исчерпывает всей истории различных направлений или “толков” христовщины и скопчества в XIX — начале XX вв. Однако в мои задачи и не входит подробный анализ истории русского мистического сектантства. В этой главе я постарался рассмотреть основные культурно-исторические тенденции и события, повлиявшие на генезис и эволюцию ритуалистики и фольклора христовщины и скопчества, а также рецепции этих народных религиозных движений в русской культуре. Теперь необходимо рассмотреть традицию русских мистических сект с синхронной точки зрения и проанализировать структурно-типологические и функциональные особенности обрядов и фольклора хлыстов и скопцов.

[1] Исключение, быть может, стоит сделать для эпохи Ивана Грозного, предвосхитившей и отчасти обусловившей социальную и культурную ситуацию XVII века.

[2] Обзор существующих точек зрения см.: Высоцкий Н. Г. Критический обзор мнений по вопросу о происхождении хлыстовщины // МО. 1903. № 13. С. 311—325; № 14. С. 438—454; № 16. С. 703—714.

[3] О Кульмане см.: Тихонравов Н. С. Сочинения. Т. II. М., 1898. С. 305-375; Цветаев Дм. Памятники к истории протестантства в России. Ч. I // ЧтОИДР. 1883. Кн. 3. С. 106—150; Панченко А. М. Чешско-русские литературные связи XVII века. Л., 1969. С. 137-162. До Реутского это предположение высказывали церковные историки архиепископ Филарет Гумилевский и протоиерей Александр Рудаков.

[4] Реутский Н. В. Люди Божьи и скопцы. Историческое исследование (из достоверных источников и подлинных бумаг). М., 1872. С. 20. Примечательно, что сходным образом, хотя и более осторожно, рассуждал С. А. Зеньковский — один из наиболее авторитетных исследователей русского старообрядчества (Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовные движения семнадцатого века. М., 1995). Говоря о происхождении христовщины — “этой мистической, неправославного типа, секты” (с. 478) — он предлагает искать ее истоки “в сочетании проникавших в Россию элементов мистического протестантизма с русскими народными верованиями” (с. 483). Однако никаких конкретных примеров воздействия “мистического протестантизма” на русскую народную культуру — за исключением упоминания о том же Кульмане и о “двадцати или тридцати тысячах иностранцев протестантов”, проживавших в последние десятилетия XVII в. “в Москве и других городах московской Руси” (с. 483) — Зеньковский не приводит.

[5] Концепция Реутского была подвергнута аргументированной критике еще Е. Барсовым в его статье “Новейшие исследователи русского раскола” (Православное обозрение. 1873. № 1. С. 130—138 ).

[6] Добротворский И. М. Люди божии. Русская секта так называемых духовных христиан. Казань, 1869. С. 25—31; Перетц В. К вопросу о времени возникновения хлыстовщины // ЭО. 1898. № 2. С. 117—120.

[7] Мельников П. И. (Андрей Печерский). Полное собрание сочинений (далее — ПСС). Т. VI. СПб., 1909. С. 258—262.

[8] Щапов А. Н. Сочинения. Т. I. СПб., 1906. С. 590—601.

[9] Барсов Н. Исторические, критические и полемические опыты. СПб., 1879. С. 108—113.

[10] Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Изд. 4-е. Ч. II. СПб., 1905. С. 107—110.

[11] Плюханова М. Б. О национальных средствах самоопределения личности: самосакрализация, самосожжение, плавание на корабле // Из истории русской культуры. Т. III (XVII — начало XVIII века). М., 1996. С. 431.

[12] Обзор документов и их интерпретаций см. в работах: Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 144—156; Румянцева В. С. Народное антицерковное движение в России в XVII веке. М., 1986.

[13] Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 81.

[14] Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 152—154.

[15] См.: Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 146; Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 79

[16] Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 147.

[17] Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 72.

[18] Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 148.

[19] Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 76—77

[20] Там же. С. 76; Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 151. Историки, предполагающие такое влияние, обычно указывают, что одним из сподвижников Капитона был “великий и премудрый Вавила” — иноземец “веры люторской”, бывший выпускником Сорбонны (его часто отождествляют с раскольником Вавилой Молодым, сожженным 14 января 1666 г. вместе со старцем Леонидом; но, по-видимому, это отождествление ошибочно). Однако сам факт появления образованного протестанта (возможно, гугенота) в рядах капитоновского движения еще не говорит о том, что он был распространителем протестантизма. Скорее всего, в заволжские леса Вавилу привела именно неудовлетворенность реформационным богословием и соответствующей обрядовой практикой.

[21] Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 150.

[22] Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 76.

[23] Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 153.

[24] Плюханова М. Б. О национальных средствах самоопределения личности... С. 388.

[25] Три послания блаженного Игнатия, митрополита Сибирского и Тобольского. Послание третье // Православный собеседник. 1855. № 2. С. 112—114 (второй пагинации). Это известие с небольшими разночтениями повторено и у Димитрия Ростовского. См.: Димитрий Ростовский. Розыск о раскольнической Брынской вере. М., 1847. С. 571—572.

[26] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 355.

[27] см.: Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. СПб., 1912 (ЗРГО по ОЭ. Т. XXXV).С. 217—235, 747—749 (№ 151—166, 618—622).

[28] Еще более курьезно эта идея эксплицирована у В. И. Кельсиева, фантазировавшего вслед за Мельниковым следующим образом: “От зимнего солнцеповорота земля бывает девой до лета. От конца весны до конца осени, когда она все живит и все порождает — она мать сыра-земля. С осени до зимнего солнцестояния — она богатая матера вдова. Во всех этих солнцетворениях эта богиня плодородия, Жива, остается загадкой, хранительницей тайн своих детей, из нее все выходит и все в нее обращается. <...> Сильней ее нет, и чтобы сильным быть, надо пожирать ее детей — растения и животных, надо пожирать то, что на ней вырастает. Радение совершается около пропасти, ямы, подвала, пока не покажется из земли голая девка с решетом яблок, ягод, изюму или каких других плодов, что ей там впотьмах под руку первое попадется, в знак предсказания, что лучше уродится в этом году. Она представляет собой богиню Деву. Она голая, потому что все боги голы, кроме вечно разряженной Живы. Что она вынесла, то тут же и съедается хлыстами: это они приобщаются пречистой деве” (Кельсиев В. Святорусские двоеверы. II. Божьи люди // Заря. 1869. Ноябрь. Отд. II. С. 21).

[29] Цит. из: Соловьев К. А. Жилище крестьян Дмитровского края. Дмитров, 1973. С. 177.

[30] Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983. С. 181—182.

[31] Шляпкин И. А. Древние русские кресты. I. Кресты новгородские, до XV века, неподвижные и нецерковной службы. СПб., 1906. С. 5—8.

[32] Дмитриева С. И. Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера. М., 1988. С. 136—137. Обряд закликания мороза на Пасху, упоминаемый Байбуриным, также очевидным образом связан именно с поминальной традицией. Свидетельствующие об этом данные приводит Д. К. Зеленин: Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 391, 401.

[33] Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700—1740 гг. М., 2000. С. 215—217.

[34] Следует также иметь в виду средневековое толкование литургии, согласно которому алтарь является образом гробницы Христа. В русской “Толковой службе”, получившей распространение в XV—XVII вв., читаем: “...Олтарь образ есть вертьпа идеже погребен бысть Христос...” (Красносельцев Н. Ф. “Толковая служба” и другие сочинения, относящиеся к объяснению богослужения в древней Руси до XVIII века // Православный собеседник. 1878. Май. С. 21). “Перенос” в данном контексте может толковаться как погребение Христа (Там же. С. 28—29).

[35] Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. С. 333—334 (№ 248). “Конфессиональный контекст” этого стиха является дискуссионным. А. С. Лавров (Колдовство и религия в России. С. 210–211) полагает, что он изначально сложился в хлыстовской среде и что “мощи Христа” в нем “оказываются, скорее всего, мощами одного из хлыстовских лжехристов”. Я думаю, что Лавров ошибается. Никаких специальных доказательств того,  что этот стих появился именно в хлыстовской среде, не существует. В ранних сборниках хлыстовского фольклора он отсутствует; кроме того, он вообще имел незначительное распространение в среде русских мистических сектантов. Гораздо логичнее было бы считать, что стих о трех гробах обязан своим появлением кругу народных представлений о Святой земле и о Гробе Господнем.

[36] Бессонов П. Калеки перехожие. Сборник стихов и исследование. Вып. 4 М., 1863. С. 243 (№ 393).

[37] Топорков А. Л. Фразеологизм “носить воду решетом” в свете полесских данных // Региональные особенности восточнославянских языков, литератур, фольклора и методы их изучения. Часть II. Тезисы докладов и сообщений III республиканской конференции. Гомель, 1985. С. 152.

[38] Там же. С. 153; Журавлев А. Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. Этнографические и этнолингвистические очерки. М., 1994. С. 45.

[39] Журавлев А. Ф. Домашний скот... С. 48–49

[40] Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Словарь русской фразеологии. Историко-этимологический справочник. СПб., 1998. С. 629. Ср.: Мокиенко В. М. Загадки русской фразеологии. М., 1990. С. 147–148.

[41] ФЭ ЕУСПб. 2000 г. Псковская обл., Гдовский район. ПФ-1. Я не нашел упоминаний о таком обрядовом использовании решета в опубликованных описаниях погребально-поминальной ритуалистики восточных славян. А. Л. Топорков, к которому я обратился за консультацией по этому вопросу, также не мог указать соответствующих публикаций. Однако, конечно, не стоит утверждать, что этот элемент обряда, зафиксированный современными полевыми исследованиями, имеет лишь локальное распространение в Восточном Причудье либо появился сравнительно недавно. Вполне вероятно, что он существовал и в других регионах (в том числе — в Костромском Поволжье) и просто ускользнул от внимания исследователей.

[42] Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. Архангельск, 1990. С. 72.

[43] Панченко А. А. Схи-игуменья Евпраксия и почитаемое место в урочище Абрамовщина: материалы к изучению деревенских святынь // Ладога и религиозное сознание. Третьи чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 20—22 декабря 1997 г. Материалы к чтениям. СПб., 1997. С. 82. Полевые записи автора (далее — ПЗА). С. Старая Ладога (Ленинградская обл., Волховский р-н). Зап. 14.07.1994.

[44] Прыжов И. Г. 26 московских пророков, юродивых, дур и дураков и другие труды по русской истории и этнографии. СПб., М., 1996. С. 102; Ср.: Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 124—125.

[45] Голубцов А. П. Из чтений по церковной археологии и литургике. Литургика. Сергиев Посад, 1918 (репринт: М., 1996). С. 165.

[46] Красносельцев Н. Ф. “Толковая служба” и другие сочинения... С. 13.

[47] Архимандрит Киприан (Керн). Евхаристия (из чтений в Православном Богословском Институте в Париже). М., 1999. С. 173.

[48] Возможно, что соответствующий колорит Павлова Перевоза отразился в одном из эпизодов “Повести о Савве Грудцыне”, написанной, кстати, именно в 1660-х гг. (хотя ее действие происходит на тридцать с лишним лет раньше). Покинув Орел Усольский, бес вместе с Саввой за одну ночь переносится на Волгу — в Козьмодемьянск. Оттуда они отправляются в Павлов Перевоз: “И пребывше же в Кузмодемьянском неколико дней, и абие бес паки поемлет Савву и об едину нощ из Кузмодемьянска приидоша на реку Оку, в село, нарицаемое Павлов Перевоз. И бывшим им тамо в день четвертка, в той же день в селе оном торг бывает. Ходящим же им по торгу, узрев Савва некоего престарела нища мужа стояща, рубищами гнусными одеянна и зряща на Савву прилежно и велми плачуща. <...> Нищий же он святый старец глаголет ему: “Плачу, чадо, о погибели души твоея: не веси бо, яко погубил еси душу твою и волею предался еси диаволу. Веси ли, чадо, с кем ныне ходиши и его же братом себе нарицаеши? Но сей не человек, но диавол ходяй с тобою и доводит тя до пропасти адския”. <...> Юноша же, вскоре оставль святаго онаго старца, прииде паки к бесу. Диавол же велми начат поносити его и глаголати: “Чесо ради с таковым злым душегубцем сообщился еси? Не знаеши ли сего лукаваго старца, яко многих погубляет. На тебе же видит одеяние нарочито и, глаголы лестны происпустив к тебе, хотя отлучити тя от людей и удавом удавити тя и обрати с тебе одеяние твое.<...>” И сия изрече, со гневом поемлет Савву оттуду и приходит с ним во град, нарицаемый Шую, и тамо пребываху неколико время” (Русская повесть XVII века / Сост. М. О. Скрипиль. М., 1954. С. 92-93). М. О. Скрипиль комментирует причудливую географию странствований Саввы следующим образом: “Непонятные на первый взгляд переезды Саввы Грудцына с “названым братом” из “Усольского града Орла” в Козьмодемьянск, Павлов перевоз и Шую приобретают черты совершенно реального торгового маршрута, если мы учтем, что это был один из обычных торговых путей, соединявших северо-восточные окраины русского государства с его центральными городами” (Там же. С. 396). В принципе, такое толкование возможно, тем более, что Павлов Перевоз славился и как торговый центр, а Савва попадает туда именно в день “торга”. Однако остается неясным, для чего бесу и его спутнику пользоваться именно торговым путем: с одной стороны, они с легкостью преодолевают громадные расстояния “об едину нощ”, а с другой, вовсе не собираются заниматься торговлей. Не исключено, что путь Саввы и его “названого брата” вызывал у современников и какие-то другие ассоциации. Примечательно и то, что встреча с нищим старцем, предупреждающем героя об опасности, происходит именно в Павлове Перевозе. Возможно, таким образом, что это село попало в “Повесть о Савве Грудцыне” благодаря своей специфической религиозной репутации. К сожалению, нельзя с точностью сказать, какую роль с этой точки зрения играли Козьмодемьянск и Шуя.

[49] Барсков Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества. СПб., 1912. С. 160—161.

[50] Памятники истории старообрядчества XVII в. Кн. 1. Вып. 1 (РИБ. Т. XXXIX). Стб. 888.

[51] Бороздин А. К. Протопоп Аввакум. Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. СПб., 1900. Приложения. № 14. С. 34 (второй пагинации). Цитируемый отрывок представляет собой комментарий ко 2 Фес. 2, 3—9.

[52] Отразительное писание о новоизобретенном пути самоубийственных смертей. Вновь найденный старообрядческий трактат против самосожжения 1691 года. Сообщение Х. Лопарева. СПб., 1895 (Памятники древней письменности. Т. CVIII). С. 9—10.

[53] Там же. С. 49.

[54] В своем трактате Евфросин приводит еще несколько примеров деятельности “сельских провидцев”: в одном случае пророк обличает старообрядческого священника в ереси, что приводит к смене религиозного лидера общины; в другом — он видит “красных лицем” ангелов, посланных Богом к самосожженцам (Там же. С. 53—54, 73).

[55] Ср. также дело 1666 г. о костромитянине Феодуле Иванове, отрицавшем церковь и таинства, а также институт духовного отцовства: “И о себе глаголет, что де он имеет в себе живуща Духа Святого и от него де он глаголет и учит. И есть на него многие свидетели, священники и иные. И попов де зовет бесчестно” (Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898. С. 099—0100; Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 202—203).

[56] Плюханова М. Б. О национальных средствах самоопределения личности... С. 432, 434.

[57] Там же. С. 434.

[58] Румянцева В. С. Народное антицерковное движение... С. 202.

[59] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб.—М., 1909 (репр. изд. 1994 г.). Т. II. С. 287.

[60] Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива Императорского Русского географического общества. Вып. II. Пг., 1915. С. 650.

[61] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. СПб., 1909. С. 253. Ср. также: СРНГ. Вып. 17. Л., 1981. С. 259.

[62] Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1967. Т. II. С. 549.

[63] Димитрий Ростовский. Розыск о раскольнической Брынской вере. М., 1847. С. 598—600.

[64] Время и место рождения В. Флорова неизвестны. Первоначально он принадлежал к православию, но затем перешел в раскол и несколько раз менял старообрядческие толки, пока не утвердился в “дьяконовом согласии”. Именно в это время — “у показанного диакона Александра” — он встретил некоего Лазаря, ушедшего от Ивана Нагова. Пожив шесть недель у дьяконовцев, Лазарь умер.

В 1718 г. Флоров ушел на юг — к Азовскому морю — и жил среди поселившихся там раскольников до 1724 г. Затем он побывал в калмыцком плену и в старообрядческих скитах на Иргизе. Вернувшись в Европейскую Россию, Флоров принял православие (по-видимому, около 1730 г.). См.: Обличение на расколников, сочиненное Василием Флоровым. / Изд. Н. Субботин. М., 1894. С. 1—14, 28; Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. С. 056—059.

[65] Так в тексте.

[66] Обличение на расколников, сочиненное Василием Флоровым. С. 27—28.

[67] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. // Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. Кн. VI. М., 1889. С. 136—137.

[68] Против этого говорит удаленность Алатырского уезда от Павлова Перевоза, где подвизался Иван Васильев, а также различие в отчествах (или фамильных прозвищах) двух Иванов. Впрочем, последнее само по себе не показательно, если речь идет о фамильных прозвищах — в крестьянской среде они легко могли изменяться.

[69] Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984. С. 92—96.

[70] Зенбицкий П. Сумасшедший самозванец // ЖС. 1907. Вып. 3. С. 153—157.

[71] Там же. С. 153—154. Судя по всему, этот Иван имел какое-то отношение к волнениям донских казаков в 1680-х гг. В своих показаниях он также сообщил, что “пришел в русские городы тому ныне другой год. А послали де его казаки, было де их триста человек; а пошли де они все около Москвы по городом, а он де им сказался Иваном, царя Ивана Васильевича сыном. И чтобы де они не мешкав, а он де идет за ними. <...> А на Дону он де был при Фроле Минаеве” (с. 154).

[72] См. Мельников П. И. (Андрей Печерский). ПСС. Т. VI. СПб., 1909. С. 270—277, 305—310; Добротворский И. Люди божии. С. 6—14; Кутепов К., священник. Секты хлыстов и скопцов. Казань, 1882. С. 41; Эткинд А. Хлыст (Секты, литература и революция). М., 1998. С. 27. Н. В. Реутский считал Данилу Филипповича легендарным персонажем и полагал, что основателем христовщины был Иван Суслов (Люди Божьи и скопцы. С. 27—30).

[73] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 270—271.

[74] Там же. С. 276.

[75] Отсюда же Мельников позимствовал и т. н. “двенадцать заповедей” Данилы Филипповича”. Публикацию следственных материалов см.: Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. Пг., 1915. С. 57—65.

[76] Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. С. 3—7 (№ 1—5, 703—713 (№ 590—597), 710—729 (№ 600—605); Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 3. Пг., 1915. С. 409—412 (№№ 1—4). См. также примечание 346 к этой главе.

[77] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 264—266.

[78] Любопытно, что предания о Даниле Филипповиче подчеркивали кровнородственную связь всех хлыстовских лидеров. “У хлыстов, — пишет Мельников, — есть родословная потомства Данилы Филипповича. Все потомки его были христами, пророками, богородицами и пророчицами. Последняя в роде богородица Устинья Васильевна была взята в 1848 году в Костромской губернии и заключена в Уфимский женский монастырь, где и умерла” (Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 278)

[79] См.: Айвазов И. Г. Первое следственное дело о христовщине // МО. 1916. № 7—8. С. 360—386, № 11. С. 641—661 (продолжающейся пагинации); Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. The Uglich affair of 1717 // Cahiers du monde Russe et Sovietique. Vol. XXVI (I). 1985. P. 69—124.

[80] “Объявления” Андроника и Антония опубликованы Н. Г. Высоцким: Высоцкий Н. Г. Сомнительное “ученое” издание (Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. I—III. Пг., 1915). М., 1916. С. 19—28.

[81] Айвазов И. Г. Первое следственное дело о христовщине. С. 656.

[82] См.: Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 83—84.

[83] Там же. P. 107.

[84] Там же. P. 121.

[85] Там же. Р. 108—109.

[86] Там же. P. 107—108. Это сообщение, конечно, особенно заинтересовало следователей. Однако Сахарников на допросе сообщил лишь, что “батрак ево Иван Василев жил де у него Никиты одно лето”, а где он сейчас — неизвестно. Об антихристе Иван читал Никите по какой-то книге. “А в какую книгу он Иван читал того де, он Никита не знает. Да он же Иван учил де ево Никиту и невелел матерне бранится и пива и вина пить. Невелел же де и с женою жить” (Там же. Р. 110). Эти отрывочные сведения позволяют предположить, что таинственный Иван Васильев был одним из учителей нарождавшейся христовщины. Клэй допускает, что Васильев может быть тем самым Иваном Нагим, о котором слышал Флоров, однако сам же признает это допущение маловероятным (Там же. Р. 87).

[87] Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. С. 176 (ср.: 081—085).

[88] Нильский И. Семейная жизнь в русском расколе. Исторический очерк раскольнического учения о браке. Вып. 1. СПб., 1869. С. 20—31.

[89] Смирнов П. С. Из истории раскола первой половины XVIII века. По неизданным памятникам. СПб., 1908. С. 30—96; Он же. Споры и разделения в русском расколе в первой четверти XVIII века. СПб., 1909. С. 240—261.

[90] Смирнов П. С. Из истории раскола первой половины XVIII века. С. 44.

[91] Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 110.

[92] Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. С. 159—169.

[93] Там же. С. 164—165.

[94] К сожалению, мы очень мало знаем о том, как русские крестьяне XVIII—XIX вв. понимали литургию и причастие. С. В. Максимов, чья работа основывается на достаточно представительных материалах Этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева, ограничивается наблюдением о благоговейном отношении крестьян к принятию св. Таин. В связи с этим он приводит пошехонский рассказ о раскольнике, положившем причастие в улей и через некоторое время увидевшем, что “пчелы сделали из сотов престол и на престоле лежит выброшенное им причастие, от которого исходит ослепительный свет” (Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 315; этот мотив имеет общеевропейское распространение: Th B.259.4). В то же время, в великорусских губерниях было широко распространено магическое использование заздравных просфор, принесенных из церкви в Благовещенье и Великий Четверг (соответственно “благовещенские” и “четверговые” просфоры). Их могли смешивать с посевным хлебом, добавлять в корм рабочему скоту и даже прикармливать ими пчел (ср. с предыдущим сообщением) (Там же. С. 320, 323; см. также: Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 56).

[95] Смирнов П. С. Споры и разделения в русском расколе в первой четверти XVIII века. СПб., 1909. С. 235—236.

[96] См.: Дмитревский И. Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной Литургии. М., 1993. С. 168.

[97] Ср., например, в епитимийнике XVI в.: “Или когда дору (т. е. антидор — А. П.) ел или хлеб богородичный и блевал, епитимьи — 40 дней, а поклонов — по 25 на день” (“А се грехи злые, смертные...”: Любовь, эротика и сексуальная этика в доиндустриальной России (X — первая половина XIX в.) / Изд. подг. Н. Л. Пушкарева. М., 1999. С. 61.

[98] См. в различных древнерусских церковных памятниках: “Та же по отпетии приимаше дору и Хлеб Пречистыя по обычаю от священника” (1199 г.); “и в тои же день ни креста своего целовати..., ни доры имати, ниже хлеба Богородична” (1390 г.); “ни доры не даваите им, ни Богородицына хлеба” (1410 г.) (Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. Репринтное издание. Т. III. Ч. 2. М., 1989. Стб. 1373).

[99] Дмитревский И. Историческое, догматическое и таинственное изъяснение... С. 363.

[100] Благодарю за консультацию диакона Александра Мусина.

[101] Скабалланович М. Толковый Типикон. Вып. 1—3. М., 1995. Вып. 3. С. 50.

[102] Там же. С. 57—58.

[103] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях // ЧтОИДР. 1887. Кн. 2. Отд. I. С. 4, 15, 17, 21.

[104] Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 86—87.

[105] Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов в связи с вопросом об их происхождении // Богословский вестник. 1910. № 7—8. С. 418—425; № 10. С. 318—323.

[106] Об этом слове см. также: Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988—1237 гг.). СПб., 1996. С. 408—411.

[107] Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов... С. 321.

[108] См.: Родосский А. Описание 432-х рукописей, принадлежащих С.-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1893. С. 425—426; Марков А. В. Памятники старой русской литературы // Известия Тифлисских высших женских курсов. Кн. 1. Вып. 1. Тифлис, 1914. С. 137—149; Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Анти-мир русской культуры. Язык, фольклор, литература. Сборник статей / Сост. Н. Богомолов. М., 1996. С. 23—24.

[109] Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов... С. 321.

[110] См.: Бессонов П. Калеки перехожие. Сборник стихов и исследование. М., 1864. Вып. VI. С. 97—119 (№№ 572—578); Собрание народных песен П. В. Кирееевского. Т. 1 / Подг. текстов, вст. ст. и комм. З. И. Власовой. Л., 1983. С. 236—237 (№ 503); Т. 2 / Подг. текстов, предисл. и комм. З. И. Власовой; статья и муз. прил. М. А. Лобанова. Л., 1986. С. 8—10 (№ 4); Ончуков Н. Печорские стихи и песни // ЖС. 1907. Вып. 3. С. 77—79 (№ 12) и др.

[111] Бессонов П. Калеки перехожие. Вып. VI. С. 100—102 (№№ 573).

[112] Собрание народных песен П. В. Кирееевского. Т. 2 / Подг. текстов, предисл. и комм. З. И. Власовой; статья и муз. прил. М. А. Лобанова. Л., 1986. С. 9 (№ 4).

[113] Бессонов П. Калеки перехожие. Вып. VI. С. 160—174 (№№ 592—604); Собрание народных песен П. В. Кирееевского. Т. 1. С. 137—138 (№ 293).

[114] См.: Свешникова Т. Н., Цивьян Т. В. К исследованию семантики балканских фольклорных текстов // Структурно-типологические исследования в области грамматики славянских языков. М., 1973. С. 197—238; Панченко А. А. Исследования в области народного православия: Деревенские святыни Северо-Запада России. СПб., 1998. С. 164—166.

[115] Бессонов П. Калеки перехожие. Вып. VI. С. 164—165 (№ 595).

[116] Там же. С. 163—164 (№ 594).

[117] См.: Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / Сост. и автор комм. О. А. Черепанова. СПб., 1996. С. 32—38, 123—129; Власова М. Н. “О святках молодые люди играют игрища...” (Сюжет о проклятой-невесте в записи А. С. Пушкина и в современных интерпретациях) // Мифология и повседневность (Вып. 2): Материалы научной конференции 24—26 февраля 1999 года. / Сост. и ред. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб., 1999. С. 154—170.

[118] Ср. эти и сходные с ними мотивы в стихе о грешной душе из сборника В. Варенцова; здесь перечень грехов существенно расширен (Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860. С. 144—148).

[119] См.: Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. С. 99—101, 109—112; Власова М. Н. Русские суеверия: Энциклопедический словарь. СПб., 1998. С. 245—251;

[120] Стоглав. Изд. Д. Е. Кожанчикова. СПб., 1863. С. 138.

[121] См.: Никольский А. И. Памятник и образец народного языка и словесности северо-Двинской области // Известия ОРЯС АН. Т. XVII. Кн. 1. СПб., 1912. С. 87—105; Орлов А. С. Народные предания о святынях русского Севера // ЧтОИДР. 1913. Кн. 1 (244). Отд. III. С. 47—55.

[122] Никольский А. И. Памятник и образец народного языка и словесности... С. 97.

[123] Там же. С. 97—98.

[124] Там же. С. 102.

[125] Там же. С. 102.

[126] Там же. С. 104.

[127] Орлов А. С. Народные предания о святынях русского Севера. С. 53.

[128] Лавров А. С. Параскева Пятница и крестьянин Архип Поморцев // Мифология и повседневность (Вып. 2): Материалы научной конференции 24—26 февраля 1999 года / Сост. и ред. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб., 1999. С. 235—243.

[129] Ромодановская Е. К. Рассказы сибирских крестьян о видениях (К вопросу о специфике жанра видений) // ТОДРЛ. Т. XLIX. СПб., 1996. С. 141—156.

[130] Там же. С. 141.

[131] Там же. С. 142.

[132] Макаренко А. А. Сибирский народный календарь. Новосибирск, 1993. С. 34—35.

[133] В связи с этим можно сделать еще одно наблюдение, касающееся стиха о Пятнице и труднике. Хотя нередко этот сюжет именуют “Пятница и пустынник”, в большинстве известных вариантов речь идет о “труднике”, “трудничке”, “тружданине”, “труженнике”, “тружельнике”. Согласно обиходному церковному словоупотреблению, трудник — это мирянин, подвизающийся в пустыни, проходящий первую степень приближения к монастырской жизни (далее следуют послушники, а затем уже лица, принявшие постриг). В таком смысле понимает сюжет этого стиха и А. С. Лавров (Параскева Пятница и крестьянин Архип Поморцев. С. 238). Однако на самом деле анализ употребления этого термина позволяет говорить о более широком спектре коннотаций. Трудник — это и “сборщик денег во время крестного хода или по случаю церковного праздника”, и “скудельник”, “обрекший себя на погребение усопших”, и “отшельник, обещаник, или сухоядец, молчальник, схимник” (Опыт областного великорусского словаря, изданный вторым отделением имп. Академии Наук. СПб., 1852. С. 233; Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. IV. С. 436—437). По-видимому, чаще всего трудником называли человека, принявшего на себя обет в связи с каким-либо несчастьем, в частности — из-за той или иной телесной немощи. Примечательно, что одно из старинных значений слова “труд” — “болезнь..., хвороба, недуг..., вообще нездоровье” (Там же. С. 436). Таким образом, “трудник” духовного стиха — это больной, давший какой-то обет для выздоровления. Точно такие же ситуации описываются и в рассмотренных сказаниях о чудесах. Любопытно и то, что само состояние визионера нередко характеризуется в них при помощи слов “труд”, “труждать” и т. п.: “...И некая Божыя сила удари ея о землю и бысть мертва на долг час и от того труда изнеможе...”; “и почало тружати при всем народе и явися еи в то время всемилостивый Спас и Пречистая Богородице...” (Никольский А. И. Памятник и образец... С. 100—101). Это еще раз подтверждает связь стиха о Пятнице и труднике с севернорусской практикой визионерства.

[134] Успенский Б. А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии. С. 9—107.

[135] Там же. С. 63—64.

[136] См.: Панченко А. А. Исследования в области народного православия. С. 52—55, 58—59. Ср.: Богданов К. А., Панченко А. А. “Фольклорная действительность”: мифология и повседневность // Мифология и повседневность (Вып. 2): Материалы научной конференции 24—26 февраля 1999 года / Сост. и ред. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб., 1999. С. 5—7, 10—11.

[137] Помимо цитируемых работ, укажу также на представляющиеся очень спорными наблюдения Д. К. Зеленина (Табу слов у народов восточной Европы и северной Азии. II. Запреты в домашней жизни // Сборник МАЭ. Т. IX. Л., 1930. С. 18—19) и на заметку А. В. Исаченко (Un juron russe du XVIe siecle // Lingua viget: Commentationes slavicae in honorem V. Kiparsky. Helsinki, 1965. P. 68—70), посвященную некоторым историко-лингвистическим аспектам русской брани.

[138] Ржига В. Четыре духовных стиха, записанных от калик Нижегородской и Костромской губерний // ЭО. 1907. № 1—2 (Кн. LXXII—LXXIII). С. 66 (№ V). Соотнесение запрета матерной брани с эсхатологическим контекстом находим также в некоторых вариантах “Иерусалимского свитка” (см.: Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. VI. С. 71—72 (№ 564), 96 (№ 571)).

[139] Топорков А. Л. Материалы по славянскому язычеству (культ матери — сырой земли в дер. Присно) // Древнерусская литература: Источниковедение. Сборник научных трудов / Отв. ред. Д. С. Лихачев. Л., 1984. С. 226.

[140] Так, например, в одном из стихов о Страшном Суде:


Если женский полк единожды в день избранится,

Престол Господень с места подвигаится,

Пресвятая Госпоже Богородице вострепешшитса,

Ждет к себе многогрешных на покаяние.


(Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 159—160).

[141] Топорков А. Л. Материалы по славянскому язычеству. С. 231—232 (№ 14).

[142] Ср.: “В целом у славян матерная брань оценивается как черта мужского поведения... У русских матерная брань, в том числе женская, табуирована меньше, чем у украинцев и белорусов” (Санникова О. В. Брань // СД. Т. 1. М., 1995. С. 250).

[143] Жельвис В. И. Инвектива: мужское и женское предпочтения // Этнические стереотипы мужского и женского поведения / Отв. ред. А. К. Байбурин, И. С. Кон. СПб., 1991. С. 278. Ср. работу И. Лёвкрона, посвященную гендерному аспекту функционирования двусмысленных эротических загадок в шведской традиционной культуре (Lovkrona I. Gender and Sexuality in Pre-industrial Society: Erotic Riddles // Fabula. 1993. Bd. 34. Heft 3/4. P. 270—279).

[144] См. представительную подборку публикаций и исследований в сб.: Русский эротический фольклор. Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки / Сост., научная редакция А. Л. Топоркова. М., 1995.

[145] Санникова О. В. Брань. С. 251—252.

[146] Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в. Л., 1988. С. 227—228.

[147] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 105.

[148] Новичкова Т. А. Пир в кабаке. К эволюции одного поэтического канона // Русская литература и культура Нового времени. СПб., 1994. С. 208—229.

[149] См.: Малышев В. И. Стихотворная параллель к “Повести о Горе и Злочастии” (Стих “покаянны” о пьянстве) // ТОДРЛ. Вып. 5. М., Л., 1947. С. 77—199; Повесть о Горе-Злочастии / Изд. подг. Д. С. Лихачев, Е. И. Ванеева. Л., 1984.

[150] Рождественский Н. В. К истории борьбы с церковными беспорядками, отголосками язычества и пороками в русском быту XVII в. (Челобитная нижегородских священников 1636 года в связи с первоначальной деятельностью Ивана Неронова) // ЧтОИДР. 1902. Кн. 2. Отд. IV. С. 18—19.

[151] Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 117.

[152] Там же. P. 116.

[153] Там же. P. 107.

[154] Там же. P. 89—90; Ср.: Clay E. The Theological Origins of the Christ-Faith (Khristovshchina) // Russian History/Histoire Russe. 1988. Vol. 15. No. 1. P. 21—42.

[155] См.: прот. Г. Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1981. С. 20—21; Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 171—173; Maloney G. A. Russian Hesychasm: The Spirituality of Nil Sorsky. Paris, 1973.

[156] Боровкова-Майкова М. С. Нила Сорского Предание и Устав. СПб., 1912 (ПДПИ. Т. CLXXIX). С. 21—22.

[157] Орлов А. С. Иисусова молитва на Руси в XVI веке. СПб., 1914 (ПДПИ. Т. CLXXXV). С. 6.

[158] Там же. С. 31.

[159] Суворов В. Г. Религиозно-народные поверья и сказанья (Записаны в Калязинском уезде Тверской губернии) // ЖС. 1899. Вып. III. С. 395.

[160] См., например: Цветник Священноинока Дорофея. Почаев, 1778. Л. 147об–148.

[161] См.: Пентковский А. От “Искателя непрестанной молитвы” до “Откровенных рассказов странника” // Символ. № 27. 1992. Июль. С. 137–166; Басин И. Авторство “Откровенных рассказов странника” // Там же. С. 167–177.

[162] Приложение. Рассказ 5, 6, 7 // Символ. № 27. 1992. Июль. С. 90–91. Поучение присутствует в более ранней рукописной редакции. В издании 1911 г. оно отсутствует (см.: Пентковский А. От “Искателя непрестанной молитвы”... С. 157).

[163] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 140.

[164] Это, очевидно, контаминация евангельского хождения по воде (Мф. 14, 22—34, Мк. 45—53; ср. также укрощение бури на Тивериадском озере: Мф. 8, 23—27, Мк. 4, 35—41, Лк. 8, 22—25) и 136 псалма.

[165] История Выговской старообрядческой пустыни. Издана по рукописи Ивана Филиппова. Изд. Д. Е. Кожанчикова. СПб., 1862. С. 45—46. О дьяконе Игнатии см.: Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. С. 56.

[166] Плюханова М. Б. О национальных средствах самоопределения личности... С. 431—432.

[167] Там же. С. 434.

[168] Там же. С. 442—452; Новичкова Т. А. Сокол-корабль и разбойничья лодка: К эволюции “разбойничьей” темы в русском фольклоре // Фольклор и этнографическая действительность. СПб., 1992. С. 182—192.

[169] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 5.

[170] См., например: Белоусов А. Ф. Последние времена // “Aequinox”. Сборник памяти о. А. Меня. М., 1991. С. 28—29.

[171] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 157.

[172] Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 124; Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 8.

[173] Clay J. E. God’s People in the early eighteenth century. P. 84.

[174] Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия. СПб., 1863. С. 197—198 и сл.; ср. также изобилующий неправдоподобными домыслами очерк П. И. Мельникова: Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 283—290. Сам Мещерский не принадлежал к хлыстам и проходил с ними по одному делу только потому, что к нему на богомолье ходили сектанты и кликуши. Подробнее о Мещерском и его религиозной деятельности см.: Лавров А. С. Колдовство и религия в России. С. 300—305; Ср. также: Кутепов К. Секты хлыстов и скопцов. Казань, 1882. С. 57—58 (прим. 2).

[175] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 32—33.

[176] Там же. С. 34—35.

[177] Там же. С. 36—37.

[178] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 161—163.

[179] Там же. С. 163.

[180] Примечательно, что, по словам сына Лупкина иеродьякона Серафима (в миру — Спиридона), отец называл его племянником, а себя заставлял звать дядей (Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 26). Это вполне объяснимо, учитывая что Лупкин отождествлял себя с Христом.

[181] Реутский Н. В. Люди Божьи и скопцы. С. 37.

[182] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 6.

[183] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 79.

[184] Там же. С. 83.

[185] См.: Лавров А. С. Колдовство и религия в России. 1700—1740 гг. М., 2000. С. 216.

[186] Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству Св. Синода. Кн. I (1716—1800). СПб., 1860. С. 312—316, 360—361; Снегирев И. М. Основатели секты “людей Божиих” лжехристы Иван Суслов и Прокопий Лупкин // Православное обозрение. 1862. Июль. С. 325—326; Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 297—298.

[187] Реутский Н. В. Люди Божьи и скопцы. С. 66. Ср.: Жизнь Ваньки Каина, им самим рассказанная. Новое издание Григория Книжника (Г. Н. Геннади). СПб., 1859. С. 76—80.

[188] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 103.

[189] Там же. С. 98.

[190] Там же. С. 106.

[191] Там же. С. 107.

[192] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 77.

[193] Б-в Ил. В. Данные сороковых годов XVIII столетия для истории “тайной беседы святых отец” // Православное обозрение. 1862. Август. С. 454.

[194] Там же. С. 455.

[195] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 17.

[196] Б-в Ил. В. Данные сороковых годов о XVIII столетия для истории “тайной беседы святых отец”. С. 453.

[197] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 113.

[198] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 4.

[199] Б-в Ил. В. Данные сороковых годов о XVIII столетия для истории “тайной беседы святых отец”. С. 452—453.

[200] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 10. Ср. высказанные выше наблюдения о народно-религиозном значении терминов “труд” и “труженик”.

[201] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 108.

[202] Там же. С. 113.

[203] Там же. С. 141.

[204] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 18.

[205] См.: Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 160—169.

[206] Там же. С. 122.

[207] Эткинд А. Содом и Психея: Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. М., 1996. С. 32; Он же. Хлыст (Секты, литература и революция). С. 138.

[208] См.: Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 180. Необходимо, правда, отметить, что в синодальном указе о наказании сектантов, проходивших по делам второй комиссии, это обвинение не упоминается (см.: Собрание постановлений по части раскола... Кн. I. С. 554—560). По-видимому, члены духовной коллегии все-таки сочли его сомнительным или недостоверным.

[209] См.: Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 180—199; Пеликан Е. Судебно-медицинские исследования скопчества. СПб., 1872. С. 152—162.

[210] Игнатий (в миру Иван Степанович Римский-Корсаков) был стольником при Алексее Михайловиче. В 1677 г. принял постриг в Соловках. В 1685 г. стал архимандритом московского Новоспасского монастыря. В 1687 г. был послан в Костромской и Кинешемский уезды для увещания раскольников. В апреле 1692 г. Игнатий был хиротонисан в митрополита сибирского. Оставил управление епархией в 1700 г. и через год скончался. Был хорошо образован, знал несколько языков. Автор исторических, полемических и панегирических сочинений. Принимал участие в составлении житий Анны Кашинской и Симеона  Верхотурского (см.: Абрамов Н. Игнатий Римский-Корсаков, митрополит Сибирский и Тобольский. 1692—1700 г. // Странник. 1862. № 4. С. 157—156; Шляпкин И. А. Св. Димитрий Ростовский и его время (1651—1709 г.). СПб., 1891. С. 168—170; Оглоблин Н. Н. Библиотека сибирского митрополита Игнатия, 1700 г. // Библиограф. 1892. № 8/9. Отд. 1. С. 286—291; Белоброва О. А., Богданов А. П. Игнатий // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 2. СПб., 1993. С. 26—31 (здесь же — подробная библиография)).

[211] См.: Книга о посылке Новоспаскаго монастыря архимандрита в Костромской и Кинешемской уезды в 195-м году к расколником о увещании их ко истинной вере // Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола / Под ред. В. Бонч-Бруевича. Вып. I. СПб., 1908. С. 217—227.

[212] Три послания блаженного Игнатия, митрополита Сибирского и Тобольского. Послание третье. С. 116—123 (второй пагинации).

[213] Димитрий Ростовский. Розыск о раскольнической Брынской вере. С. 574—579, 586—587, 590—591, 595, 597. Ср.: Шляпкин И. А. Св. Димитрий Ростовский и его время. С. 449.

[214] Собрание постановлений по части раскола. Кн. 1. С. 445.

[215] Чистович И. А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 9.

[216] ПСЗР. Т. IX. 1733—1736. СПб., 1830. С. 393.

[217] Перетц В. К вопросу о времени возникновения хлыстовщины. С. 119—120.

[218] Там же. С. 120.

[219] Ср. ряд скандинавских преданий о разбойниках, похищающих девушку и ежегодно съедающих сердца прижитых от них детей (Lindow J. Kidnapping, Infanticide, Cannibalism: A Legend from Swedish Finland // Western Folklore. Vol. 57. 1998. Nos. 2—3. P. 103—117).

[220] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 136—137. Возможно, что отголоском этой же легенды следует считать слух, зафиксированный в 1860-х гг. А. П. Крыжиным и относившийся к скопцам Алатырского уезда. Согласно ему, для того, чтобы стать пророком, скопец должен был “хотя раз, при смерти одного из скопческих пророков, — восприять в себе душу пророка, и съесть высушенное его сердце” (Крыжин А. П. Опыт исследования скопческой секты в Симбирской губернии // ЗРГО по ОЭ. Т. I. СПб., 1867. С. 511. Курсив мой. — А. П.). В конце XIX в. один из священников Бузулукского уезда Самарской губернии приказал заколотить гвоздями гроб умершей крестьянки, которую подозревали в хлыстовстве (в это время хлыстов здесь называли “мормонами”). “Это он сделал потому, что поверил людским наговорам, будто мормоны так делают: когда человек помрет, они возьмут его, изрежут по частям, высушат и этим телом причащаются” (Пругавин А. С. Бунт против природы (О хлыстах и хлыстовщине). М., 1917. С. 59—60).

[221] См.: Гакстгаузен А. Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России / Пер. с нем. Л. И. Рагозина. М., 1869. Ниже я цитирую перевод Рагозина, сверенный с французским вариантом книги Гакстгаузена: Etudes sur la situation interiere, la vie nationale et les institutions rurales de la Russie, par le baron Auguste de Haxthausen. Edition Francaise. Vol. I. Hanovre, 1847.

[222] “В Москве у меня был писарь, немец, разорившийся аптекарь, который долгое время находился на винокурне близ Ростова и там имел случай познакомиться с некоторыми хлыстами, так что присутствовал даже на их собраниях. Рассказы его почти невероятны, но тем не менее в три месяца, которые он у меня пробыл, я никогда не замечал, что он лжет” (Гакстгаузен А. Исследования внутренних отношений народной жизни... С. 227). О том, насколько эклектичными и малодостоверными были сведения, полученные Гакстгаузеном от этого информанта, свидетельствует, например, такой пассаж (посвященный учению хлыстов): “Во времена Алексея Михайловича жила в Новгородской губернии великая пророчица Марфа посадница (Marfa Possadnitza), жена однодворца; она собрала все их учения и переписала их в особые книги, которые были спрятаны и впоследствии не отысканы” (Там же. С. 228; Etudes sur la situation interiere... P. 307).

[223] Гакстгаузен А. Исследования внутренних отношений народной жизни... С. 227—229; Etudes sur la situation interiere... P. 306—308. Во французском издании текст песнопения (р. 308) выглядит следующим образом:


po pliassachom

po gorachom

na Sionskouiou gorou.


[224] Добротворский И. Люди божии. С. 64. Впервые эта часть работы Добротворского была издана в 1858 г.

[225] Кельсиев В. Святорусские двоеверы. I. Богиня Авдотья // Заря. 1869. Октябрь. С. 1—30. Я не буду подробно останавливаться на доказательствах этнографической недостоверности публикации Кельсиева; отмечу лишь, что большинство текстов, вложенных им в уста “Авдотьи Ивановны”, явно заимствованы из доступных Кельсиеву исследований и публикаций по христовщине и скопчеству, а также по русскому религиозному фольклору вообще.

[226] Там же. С. 29.

[227] Сам он, в частности, ссылается и на сообщение некоего “беглого поляка” Яна Адамoвича, служившего в солдатах на Кавказе и узнавшего там о “христовой любви” и причащении кровью и телом младенцев (Там же. С. 24).

[228] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. С. 358—361.

[229] Рождественский А., свящ. Хлыстовщина и скопчество в России. М., 1882. С. 204—209; Кутепов К., свящ. Секты хлыстов и скопцов. С. 545—554;

[230] Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Ч. 2. СПб., 1905. С. 109, 111.

[231] Штрак Г. Л. Кровь в верованиях и суевериях человечества: Народная медицина и вопрос о крови в ритуале евреев // Кровь в верованиях и суевериях человечества / Сост., примечания В. Ф. Бойкова. СПб., 1995. С. 34—35.

[232] Геннеп А., ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М., 1999. С. 155.

[233] Мережковский Д. С. ПСС. Т. V. СПб.; М., 1911. С. 232—252.

[234] Подробное описание этого “собрания” известно в пересказе Е. П. Иванова, основывавшегося, в свою очередь, на сообщении присутствовавшей на “радении” падчерицы Розанова. См.: Воспоминания и записки Евгения Иванова об Александре Блоке. Публикация Э. П. Гомберг и Д. Е. Максимова // Блоковский сборник-1. Труды научной конференции. Тарту, 1964. С. 393; Ильюнина Л. А. “Так жили поэты” // Русское революционное движение и проблемы развития литературы. Л., 1989. С. 178—180; Эткинд А. Хлыст. С. 8—9.

[235] Ильюнина Л. А. “Так жили поэты”. С. 178.

[236] Эткинд А. Хлыст. С. 8—9.

[237] См.: Новикова Л. Н. Изолирующая функция мифа и межконфессиональное взаимодействие старообрядческих согласий (предания о “душиловой вере”) // “Взойду ли я на гору высокую, увижу ли я бездну глубокую...”: Старообрядческий фольклор Нижегородской области / Сост. и коммент.: О. А. Савельева, Л. Н. Новикова. Новосибирск, 2001. С. 225—235. Стоит добавить, что легенда о “душиловой вере” могла контаминировать с представлениями о христовщине: М. И. Пыляев, например, упоминает о “религиозных обрядах душителей”, “при которых сам учитель изображал Христа, несколько мужиков были апостолами, несколько баб представляли Богородицу, жен-мироносиц, и эта секта имела девизом: “Не согреша, не умолишь”; в ней также практиковалось душение самовольных мучеников, и после каждого общественного моления допускался свальный грех” (Пыляев М. И. Старое житье: Очерки и рассказы о бывших в отшедшее время обрядах, обычаях и порядках в устройстве домашней и общественной жизни. СПб., 2000. С. 395).

V 361 (“Евреи умерщвляют христианского ребенка, чтобы добыть кровь для своего ритуала (Хью из Линкольна)”). См.: Кровь в верованиях и суевериях человечества / Сост., примечания В. Ф. Бойкова. СПб., 1995; <Гессен Ю., Вишницер М., Карпин А.> “Записка о ритуальных убийствах” (приписываемая В. И. Далю) и ее источники. СПб., 1914; Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи: Средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом. М., Иерусалим, 1998. С. 102—147; The Blood Libel Legend: A Casebook in Anti-Semitic Folklore. Ed. A. Dundes. Madison, 1991; Hsia R. Po-Chia. The Myth of Ritual Murder. Jews and Magic in Reformation Germany. New Haven, L., 1988. В этих изданиях — подробная библиография вопроса. Ср.: Ashliman D. L. Anti-Semitic Legends (http://www.pitt.edu/~dash/antisemitic.html).

[239] Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи. С. 122—123; Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend: A Study of Anti-Semitic Victimization trough Projective Inversion // The Blood Libel Legend. P. 339—340.

[240] Hsia R. Po-Chia. The Myth of Ritual Murder. P. 3.

[241] Даль В.И. Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их // Кровь в верованиях и суевериях человечества. С. 402—413.

[242] Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи. С. 124; Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend: A Study of Anti-Semitic Victimization trough Projective Inversion // The Blood Libel Legend. P. 338—339.

[243] Grimm J. und W. Deutsche Sagen. Berlin, 1956. S. 331—332 (Nr. 353).

[244] Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 342—343.

См.: Halsall Paul (Fordham University). Medieval Sourcebook: A Blood Libel Cult: Anderl von Rinn, d. 1462 (http://www.fordham.edu/halsall/source/rinn.html).

[246] Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 346—348. Справедливости ради нужно отметить, что авторство Даля (речь идет о “Розыскании о убиении евреями христианских младенцев...”) является дискуссионным. Так, Ю. Гессен полагал, что “Розыскание...” написано не Далем, а директором департамента иностранных исповеданий Скрипицыным или генерал-майором Каменским (<Гессен Ю., Вишницер М., Карпин А.> “Записка о ритуальных убийствах”... С. 30—31). Однако аргументы Гессена нельзя признать достаточно вескими. Дандес ошибочно полагает, что работа Даля “основана на полевой работе среди так называемых старообрядцев” (с. 346), однако на самом деле в “Розыскании...” используются отечественные и западные публикации XVII—XIX вв., а также следственные материалы по велижскому делу.

[247] Roth C. The Feast of Purim and the Origins of the Blood Accusation // The Blood Libel Legend. P. 270.

[248] Штрак Г. Л. Кровь в верованиях и суевериях человечества. С. 221—228.

[249] Трахтенберг Дж. Дьявол и евреи. С. 146.

[250] Schultz M. The Blood Libel: A Motif in the History of Childhood // The Blood Libel Legend. P. 278.

[251] Reik Th. Der Eigene und der Fremde Gott: Zur Psychoanalyse der Religiosen Entwicklung. Leipzig, 1923. S. 129 (цит. по: Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 351).

[252] Seiden M. I. The Paradox of Hate: A Study in Ritual Murder. N. Y., 1967. P. 78, 145—146 (цит. по: Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 351).

[253] Rappaport E. A. The Ritual Murder Accusation: The Persistence of Doubt and the Repetition Compulsion // The Blood Libel Legend. P. 304—335.

[254] Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 352—353; Ср.: Dundes A. Projection in Folklore: A Plea for Psychoanalytic Semiotics” // Dundes A. Interpreting Folklore. Bloomington, 1980. P. 33—61.

[255] Dundes A. The Ritual Murder or Blood Libel Legend... P. 352.

[256] Campion-Vincent V. Demonologies in Contemporary Legends and Panics. Satanism and Babyparts Stories // Fabula. 1993. Bd. 34. Heft 3/4. S. 238—251.

[257] Новичкова Т. А. Два мира — земной и космический — в современных народных легендах // Русская литература. 1990. № 1. С. 134—136.

[258] См.: Богданов К. А. Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб., 2001. С. 242—284.

[259] АРГО. Р. XXXII. № 33. Л. 6; ФЭ ЕУСПб. 1997 г. Новгородская обл. Хвойненский р-н. ПФ-3.

[260] Ср.: Campion-Vincent V. Demonologies in Contemporary Legends and Panics. S. 247—248.

[261] Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха. XVII. Амфилох-Evalach в легенде о св. Граале // Сборник ОРЯС АН. Т. 46. № 6. 1889; Он же. К видению Амфилоха // ЖС. 1890. Вып. I. Отд. 1. С. 124—125; Туницкий Н. Древние сказания о чудесных явлениях Младенца Христа в эвхаристии // Богословский Вестник. 1907. № 2. С. 201—229; Яцимирский А. И. К истории апокрифов и легенд в южно-славянской письменности. IX. Сказание об эвхаристическом чуде // Известия ОРЯС АН. 1910. Т. XV. Кн. 1. С. 1—25 (здесь — подробная библиография вопроса).

[262] Покровский Н. В. Очерки памятников христианского искусства. СПб., 2000. С. 212—213.

[263] Штрак Г. Л. Кровь в верованиях и суевериях человечества. С. 30.

[264] ПЛДР: XII век. М., 1980. С. 488—491.

[265] <Гессен Ю., Вишницер М., Карпин А.> “Записка о ритуальных убийствах”... С. 14.

[266] Архим. Иоанникий Голятовский. Мессия правдивый. Киев, 1669. Л. 385—389.

[267] Там же. Л. 389.

[268] Стоглав. С. 141. Некоторые современные исследователи полагают, что свальный грех действительно был более или менее постоянным компонентом святочных собраний крестьянской молодежи. Ср.: “В разных районах России на посиделках парни и девушки “жирились”, потушив огонь, нередко дело доходило до свального греха” (Гура А. В. Коитус // СД. Т. 2. М., 1999. С. 525).

[269] Веселовский А. Несколько географических и этнографических сведений о древней России из рассказов итальянцев. СПб., 1870 (Отт. из ЗРГО по ОЭ. Т. II. 1868). С. 22—29.

[270] Другим примером работы этого механизма могут служить средневековые представления об идолопоклонничестве мусульман, отразившиеся как в западноевропейском героическом эпосе, так и в сочинениях хронистов эпохи крестовых походов. В недавней работе С. И. Лучицкой вполне обоснованно доказывается, что роскошный, инкрустированный золотом идол Мухаммада, якобы низвергнутый Танкредом в мечети аль-Акса 15 июля 1099 г., является, как и другие “мусульманские идолы”, проекцией тех идолопоклоннических коннотаций, которые неизбежно сопровождали почитание священных изображений в повседневном обиходе средневекового христианства. См.: Лучицкая С. И. Мусульманские идолы // Другие средние века. К 75-летию А. Я. Гуревича / Сост. И. В. Дубровский, С. В. Оболенская, М. Ю. Парамонова. М.—СПб., 1999. С. 219—236.

[271] Исключение, вероятно, составляет следствие о крестьянах, “квакерскую ересь содержащих”, проводившееся в Окуневском и Шадринском дистриктах тобольской епархии в 1760—1761 гг. Однако следственные инициативы тобольского митрополита Павла встречали противодействие местных гражданских властей, и дело не было доведено до конца (см.: Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974. С. 278—279).

[272] Ряд исследователей, начиная с В. И. Даля, ошибочно отождествляли эту Акулину с вдовой Прокопия Лупкина, осужденной еще первой следственной комиссией (см.: <Даль В. И.> Исследование о скопческой ереси. СПб., 1844. С. 44). На самом деле девяностодвухлетняя “квакерской ереси рострига-девка” Акулина Иванова еще в 1775 году жила в ссылке в Томском девичье монастыре, где “пропитывалась от подаяния милостыни”. Согласно ее показаниям, она не покидала Сибири с момента высылки в 1735 г. (см.: Гурьев В. В. Расстриги девки квакереи // Русский вестник. 1881. Август. С. 435, 438–440). Упоминание о другой хлыстовке Акулине Ивановой встречаем в делах второй следственной комиссии о христовщине. В 1747—1749 гг. она рассматривала дело о сектантах, арестованных в доме орловского купца Сидора Лазарева. Выяснилось, что у Лазарева тайно жил другой купец — Федор Суслов, устраивавший “по воскресным и праздничным дням сборища”. “На сборищах этих певали стихи, Суслов читал в книге и, вскакивая с лавки, вертелся кругом”. Среди арестованных упоминается и некая крестьянка Акулина Иванова. В июле 1749 г. она вместе с частью подследственных была освобождена и “отдана на прежнее жилище” (Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 153—154). Возможно, что именно она стала наставницей орловских и тульских хлыстов в 1760-х гг. Однако, вообще говоря, и женское имя Акулина, и мужское — Иван были очень широко распространены в крестьянской и посадской среде XVIII в., поэтому здесь трудно что-либо утверждать наверняка.

[273] См.: Высоцкий Н. Г. Первый скопческий процесс. М., 1915. С. II—XIX, 32—39 и др.

[274] Там же. С. 32.

[275] Там же. С. 218.

[276] Там же. С. 38—39.

[277] Более того, согласно показаниям сектантов, “Павел, называемый Христос” в один из своих приездов “протолковал им всем, когда в церкви поют: “Тело Христово приимите”, это-де надобно петь: “дело Христово приимите”, а не тело, “источника бессмертнаго в сердцах закуситя”, и многия штуки толковал..., а святое и пречистое Тело и Кровь Христову, коими причащают людей, оное называл: “от земли взято, в землю и пойдет”...” (Там же. С. 58). Вероятно, такой поворот в понимании причастия у хлыстов третьей четверти XVIII в. связан с распространением духоборческого учения. В 1760-х гг. в Центральной России уже существовали вполне оформившиеся духоборческие общины (см., например: Высоцкий Н. Г. Новые материалы из раннейшей истории духоборческой секты // Русский архив. 1914. Кн. 1. № 1—4. С. 66—86, 235—261; Иникова С. А. Тамбовские духоборцы в 60-е годы XVIII века // Вестник Тамбовского университета. Сер.: Гуманитарные науки. 1997. Вып. 1. С. 39—53). По замечанию П. Н. Милюкова, “мы вправе предположить, что тамбовское духовное христианство развилось в той же хлыстовской среде, которая в это самое время выделила из себя первых последователей скопчества” (Милюков П. Н. Очерки... Ч. II. С. 113).

[278] Высоцкий Н. Г. Первый скопческий процесс. С. 102—103.

[279] Там же. С. 166, 46, 56.

[280] Там же. С. 37.

[281] В задачи настоящей работы не входит подробное обсуждение дискуссионных вопросов биографии скопческого “искупителя”. Ниже излагается та версия, которая представляется мне наиболее обоснованной и правдоподобной. См. основные публикации и исследования по этому поводу: <Даль В. И.> Исследование о скопческой ереси. СПб., 1844; Надеждин Н. И. Исследование о скопческой ереси (первое издание — СПб., 1845) // Кельсиев В. Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып III. Лондон, 1862. С. 1—240 (второй пагинации); Липранди И. П. Дело о скопце камергере Еленском. М., 1868 (Оттиск из ЧтОИДР. 1867. Кн. 4); Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники. Т. I. СПб., 1872. С. 398-425; Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел III. Правительственные распоряжения, выписки и записки о скопцах до 1826 года // ЧтОИДР. 1872. Кн. 3. Отд. V. С. 25—324; Реутский Н. В. Люди Божьи и скопцы. С. 96—146; Кутепов К. Секты хлыстов и скопцов. С. 113—221; <Шульгин И. П.> Для истории русских тайных сект в конце XVIII века // Заря. 1871. № 5. С. 29—46 (третьей пагинации); Майнов В. Н. Скопческий ересиарх Кондратий Селиванов (Ссылка его в Спасо-Евфимиев монастырь) // Исторический вестник. 1880. № 4. С. 755—778 (продолжающейся пагинации); Дубровин Н. Ф. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий // Русская старина. 1895. Т. 84. Октябрь. С. 33—64; Ноябрь. С. 1—43; Декабрь. С. 51—93; 1896. Т. 85. С. 5—51, 225—263 (продолжающейся пагинации); Докладная записка Д. П. Трощинского императору Александру по делу о скопце Селиванове (1803) // Русский архив. 1900. № 8. С. 449; Высоцкий Н. Г. Первый печатный труд о скопцах // Русский архив. 1914. Кн. 3. № 12. С. 494—509; Высоцкий Н. Г. Первый скопческий процесс; Grass K. Andre Blochin und seine Gemeinde. Jurjev (Dorpat), 1913; Engelstein L. Castration and the Heavenly Cingdom: A Russian Folktale. Ithaka, L., 1999. P. 24—43. В некоторых случаях я опираюсь на сообщения, представляющиеся несколько сомнительными (особенно это касается материалов, собранных Мельниковым-Печерским), однако данное обстоятельство не может быть принципиальным препятствием для исследования фольклора, ритуалистики и идеологии скопчества.

[282] Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел III. С. 40—41.

[283] Возможно, однако, что Мартын Родионович, странствовавший, согласно “Похождениям” Селиванова, вместе с ним и убитый враждебно настроенными по отношению к скопчеству хлыстами, — это упоминаемый в показаниях Блохина Мартин Афонасьев сын Ребезов, который, по-видимому, умер в 1771 г. (см. выше). В таком случае странствования Селиванова вместе с Мартыном Родионовичем относятся к несколько более раннему времени.

[284] Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел III. С. 40—41. Будучи в ссылке в Суздале, сам Селиванов показывал, что “при императоре Петре I был уже лет пяти, и на четырнадцатом году жизни своей, в царствование Анны... Иоанновны, сам себя скопил” (Майнов В. Н. Скопческий ересиарх... С. 772), однако вряд ли этому стоит верить (в таком случае получается, что он умер примерно ста двенадцати лет от роду). Частая смена императоров и императриц (среди которых, кстати, было три Петра и две Анны) в 1720-х — 1760-х гг. вряд ли позволяла крестьянам иметь ясное представление о хронологии царствований. С другой стороны, если Селиванов действительно был не только религиозным, но и политическим самозванцем и выдавал себя за Петра III, то он, естественно, должен был несколько удревнить дату своего рождения.

[285] <Шульгин И. П.> Для истории русских тайных сект... С. 29—30.

[286] Там же. С. 34.

[287] Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII — XIX вв. М., 1967. С. 180.

[288] Весь этот эпизод известен лишь благодаря показаниям крестьянина Ивана Гаврилова, данным спустя тридцать лет после описываемых событий (Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей. Отдел III. С. 46—48).

[289] Пионтковский С. Крестьянские выступления 1775–1795 гг. по данным Тайной экспедиции // Историк-марксист. 1935. Кн. 10 (50). С. 95.

[290] Докладная записка Д. П. Трощинского... С. 449. Той же версии придерживается Ф. В. Ливанов (Раскольники и острожники. Т. I. СПб., 1872. С. 405).

[291] Воспоминания Федора Петровича Лубяновского // Русский архив. 1872. Стб. 150—151.

[292] См., например: “Первым делом он приказал совершить заупокойную службу в Невской лавре у гробницы своего отца императора Петра III. Павел присутствовал на ней со всей своей семьей и двором и пожелал, чтобы гроб в его присутствии был открыт. Нашли только кости, которым он и приказал воздать поклонение. Затем он повелел устроить Петру III великолепные похороны и среди всевозможных церемоний, религиозных и военных, велел перенести во дворец гроб, а сам пешком следовал за ним и заставил участвовать в этой процессии графа Алексея Орлова. Все это произошло через три недели после кончины императрицы” (Головина В. Н. Мемуары // История жизни благородной женщины / Сост., вст. ст. и прим. В. М. Боковой. М., 1996. С. 171).

[293] <Даль В. И.> Исследование о скопческой ереси. СПб., 1844. С. 80–81; Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. Табл. 11—12.

[294] О биографии и сочинениях Еленского, помимо публикации Липранди, см.: Grass K. Andre Blochin und seine Gemeinde. S. 153—167; Белик А., Кононов Ю. Новый документ по истории русской общественной мысли конца XVIII века (Из архива Тайной экспедиции) // Вопросы истории. 1948. № 4. С. 100—105; Бабкин Д. С. Русская потаенная социальная утопия XVIII века // Русская литература. 1968. № 4. С. 92—106; Валлич Э. И. Из истории радикальной утопической мысли в России конца XVIII века // История социалистических учений. М., 1976. С. 136—153; Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М., 1977. С. 285—321; Эткинд А. Содом и Психея. С. 158—163.

[295] См.: Липранди И. П. Дело о скопце камергере Еленском.

[296] Там же. С. 18—19; курсив мой.

[297] РГИА. Ф. 1284. Оп. 195 (1807 г.). № 4. Л. 8—9.

[298] О мистицизме александровской эпохи см.: Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. СПб., 2000; прот. Г. Флоровский. Пути русского богословия. С. 128—166.

[299] Воспоминания Федора Петровича Лубяновского. Стб. 474—475.

[300] Обзор мнений по этому поводу см.: Эткинд А. Содом и Психея. С. 163—174.

[301] Там же. С. 169—173.

[302] Ср. также стихотворение “Тургеневу” (автограф датирован 8 ноября 1817 г.): “Тургенев, верный покровитель / Попов, евреев и скопцов...” (Пушкин А. С. ПСС в 10 тт. Изд. 4. Т. I. Л., 1977. С. 278–279).

[303] Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1975. С. 228.

[304] Нужно добавить, что отдельные фрагменты скопческой песни о встречах Селиванова  с Павлом I и Александром I демонстрируют поразительную метрическую близость к “Сказке о золотом петушке”. Ср.:


Тут царь сердцем встрепенулся,

На отца он ужаснулся,

И заплакал, затужил…

<...>

Послал скорого гонца,

Отыскать свово отца

Чтоб представил бы в столицу

Со иркутской со границы.


(Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей: Отд. 1. Соловецкие документы о скопцах // ЧтОИДР. 1872. Кн. 1. С. 92).

[305] Наиболее подробным и обеспеченным источниками исследованием о Татариновой и ее кружке является вышеупомянутая работа Н. Ф. Дубровина; там же — подробная библиография вопроса. См. также: Липранди И. О секте Татариновой // ЧтОИДР. 1868. Кн. 4. С. 20—51; Из записной книжки художника Боровиковского // Девятнадцатый век. Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым. Кн. I. М., 1872. С. 213—219; Толстой Ю. О духовном союзе Е. Ф. Татариновой // Там же. С. 220—234; Мельников П. И. Из записок Юрьевского архимандрита Фотия о скопцах, хлыстах и других тайных сектах в Петербурге // Русский архив. 1873. № 8. Стб. 1434–1453; Кукольник П. Анти-Фотий. Ответ очевидца на статью, помещенную в Русском Архиве 1873 года, под заглавием: “Из записок Юрьевского архимандрита Фотия” // Русский архив. 1874. № 3. Стб. 589–611. О восприятии Татариновой в эпоху Серебряного века см.: Эткинд А. Содом и Психея. С. 197—205; Он же. Хлыст. 538—556.

[306] Липранди И. О секте Татариновой. С. 24.

[307] Дубровин Н. Ф. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. Гл. I // Русская старина. 1895. Октябрь. С. 59.

[308] Корпус духовных песен кружка Татариновой заслуживает специального исследования. Важны не только источники и обстоятельства его сложения, но и влияние на позднейшую сектантскую традицию (а оно, судя по всему, было довольно сильным). Некоторые тексты из конфискованных властями и сохранившихся в архивах Синода и Министерства внутренних дел тетрадей были опубликованы И. П. Липранди (О секте Татариновой. С. 23) и Н. Ф. Дубровиным (Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. Гл. I // Русская старина. 1895. Октябрь. С. 52—57.  Необходимо также указать на рукопись со 108 песнями из собрания И. А. Шляпкина, хранящуюся в настоящее время в АГМИР (Ф. 2. Оп. 21. № 9) и озаглавленную “Книга Песней в прославление сладчайшего Имени Господа нашего Иисуса Христа в духовное назидание младенческих душ и в утешение скорбящих сердец”. По всей вероятности, она также принадлежала кому-то из членов “Братства”. Примечательно, что почти такое же название имели тетради, отобранные в 1824 г. у одного из членов татариновского кружка штабс-капитана Л. М. Гагина (Дубровин Н. Ф. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. Гл. III // Русская старина. 1895. декабрь. С. 81 (прим. 2)).

[309] Дубровин Н. Ф. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. Гл. II // Русская старина. 1895. Ноябрь. С. 11.

[310] Липранди И. О секте Татариновой. С. 29.

[311] Из записной книжки художника Боровиковского. С. 214, 216—217.

[312] <Урбанович-Пилецкий М. С.> О скопцах. СПб., 1819. Ср.: Высоцкий Н. Г. Первый печатный труд о скопцах.

[313] <Урбанович-Пилецкий М. С.> О скопцах. С. 6.

[314] Там же. С. 9.

[315] Там же.

[316] Вероятно, именно в это время, в 1819 или 1820 г., Ф. Н. Глинка, служивший чиновником особых поручений при Милорадовиче, составил записку “О секте и действиях скопцов”, сохранившуюся в бумагах Секретного комитета по делам раскола (РГИА. Ф. 1473. Оп. 1. № 1. Л. 293—296об). Этот документ интересен как свидетельство тогдашних представлений и слухов о скопчестве, циркулировавших в столице. Согласно Глинке, секта скопцов существует с незапамятных времен; в России она особенно распространилась во времена Петра I, а в Петербурге — с начала XIX в. “Скопление производится здесь (в столице. — А. П.) беспрерывно и с некоторого времени особенного рода инструментом, посредством которого лишают вдруг всех частей детородного уда” (л. 294об). У скопцов есть “девица редкой красоты, называемая Богородицею. Ей воздают скопцы божеские почести. Сколько известно, прибыла она сюда из Москвы в недавнем времени” (л. 295—295об). “Секта имеет и своего так называемого Спасителя. Илья Исаев и придворный лакей Кобелев суть ближайшие наперстники (так в тексте. — А.П.) его. Последний до того простирает дерзость, что в самом дворце призывает гвардейских офицеров к Спасителю своему, и объявляет пред полным собранием скопцов, будто бы Государь велел им кланяться...” (л. 295). Главной целью сектантов Глинка считал обогащение: “Сколько я мог узнать, цель секты основана на преступном своекорыстии зачинщиков или старшин, называемых у скопцов богачами” (л. 296).

[317] Майнов В. Н. Скопческий ересиарх Кондратий Селиванов; ГАРФ. Ф. 109. Оп. 229. № 19 (“Дело о заключении в Суздальский монастырь ересиарха секты скопцов Кондратия Селиванова”).

[318] В настоящее время та часть кладбища на Преображенской горе, где находилась могила А. И. Шилова, к сожалению, разрушена (личный осмотр автора, 1998 г.).

[319] Майнов В. Н. Скопческий ересиарх Кондратий Селиванов. С. 776 (примечание).

[320] Дубровин Н. Ф. Наши мистики-сектанты. Е. Ф. Татаринова и А. П. Дубовицкий. Гл. III // Русская старина. 1895. Декабрь. С. 51.

[321] Кутепов К. Секты хлыстов и скопцов. С. 92–93; Высоцкий Н. Г. Дело о секте, называемой “христовщиной”, коея последователи оскопляют себя // Русский архив. 1915. № 2. С. 179–229; Он же. Первый опыт систематического изложения вероучения и культа “людей божиих”. М., 1917. См. также: РГИА. Ф. 796. Оп. 84 (1803 г.). № 671.

[322] Высоцкий Н. Г. Первый опыт систематического изложения... С. 23–102.

[323] Высоцкий Н. Г. Дело о секте, называемой “христовщиной”... С. 185.

[324] Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. История распоряжений по расколу. СПб., 1863. С. 84–85; Историко-статистическое описание Смоленской епархии. СПб., 1864. С. 53–54.

[325] Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. С. 85.

[326] РГАДА. Ф. 1183. Оп. 11. № 95.

[327] См.: Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. С. 435–442, 501–504, 620; Реутский Н. В. Московские “божьи люди” во второй половине XVIII и в XIX столетии // Русский вестник. 1882. Май. С. 5–79; Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 36–63.

[328] Реутский Н. В. Московские “божьи люди”... С. 13–14.

[329] Там же. С. 61–63; тот же самый текст с рядом разночтений публикует и П. И. Мельников с рядом разночтений (Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. СПб., 1909. С. 298–299; ср.: Мельников П. И. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей: Отд. 2. Свод сведений о скопческой ереси из следственных дел // ЧтОИДР. 1872. Кн. 2. С. 43—44). И Мельников, и Реутский предпочли опустить концовку песни, указав лишь, что в ней государыня умирает; однако в публикации в ЧтОИДР (С. 44) Мельников все же привел и финал текста: “Через три дня померла непрощенная / Государыня Анна Ивановна, / Утроба у нее лопнула”. Кроме того, о характере этой смерти нам известно из другого, более позднего варианта, опубликованного Рождественским и Успенским (Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. С. 18—21 (№ 14)). Перед смертью Настасья предрекает: “Ты послушай-ка, царица, / Как моя глава свалится, / Твоя жизнь прекратится. / Понесут тело ко гробу, / Разорвет твою утробу”. И действительно: “Была славушка не мала, / Как царицу разорвало. / Вся вселенная удивилась. / Сенаторы ужаснулись”.

[330] Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 39.

[331] Там же. С. 42.

[332] Мельников П. И. (Андрей Печерский) ПСС. Т. VI. СПб., 1909. С. 276. Этот стол вместе с другими хлыстовскими и скопческими реликвиями, конфискованными во время обысков, до 1896 г. хранился в “Раскольническом кабинете” Министерства внутренних дел. Дальнейшая судьба его неизвестна (см.: Томсинская Л. А. “Раскольнический кабинет” Министерства внутренних дел (1870—1896 годы) // Научно-атеистические исследования в музеях: Сборник научных трудов. Л., 1986. С. 69—75).

[333] Стародубье или Стародубская сторона, где, по преданию, родился Иван Тимофеевич Суслов, — округа с. Кляземский Городок в нижнем течении р. Клязьмы. Здесь находился древнерусский г. Стародуб (Стародуб Ряполовский), известный с начала XIII в. и разрушенный в 1609 г.

[334] Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. С. 439; ср.: Реутский Н. В. Московские “божьи люди”... С. 27—28.

[335] Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 57—59. Так, “первая заповедь” Данилы гласит: “Я есмь Бог, пророками предсказанный, сошел на землю вторично для спасения душ рода человеческого; не есть другого Бога, кроме меня”.

[336] Там же. С. 42—43, 59—60.

[337] Хотя в показаниях Рыбникова “главного учителя” зовут Иваном Ивановым, вероятно, что имеется в виду именно Суслов. Мы знаем, что Суслов был погребен в Ивановском монастыре; а в 1736 г., по решению Синода, его тело было эксгумировано. Однако неизвестно, было ли действительно исполнено предписание о сожжении тела Суслова. Возможно, что он был перезахоронен при церкви Николая Чудотворца. Московские хлысты XIX в. также указывали на этот храм как место погребения Ивана Тимофеевича (Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 43).

[338] Нечаев В. В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII в. С. 130.

[339] Здесь и далее “Похождения” и “Страды” Селиванова цитируются по Приложению 3 к настоящей работе.

[340] Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 43

[341] Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. С. 436.

[342] Ср., например, скопческую песню о Шилове: “Как и взяти (взяли?) его на строгой допрос, — / На первый разок вышибли глазок. / Перекрестился , Бога славя: / “Этот первый дар мне от Бога дан”” (Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. С. 847 (№ 714)).

[343] Реутский Н. В. Московские “божьи люди”... С. 50.

[344] Не исключено, что в этом случае также сказалось влияние скопческой традиции, поскольку сектанты могли ассоциировать Александра Невского с Александром Шиловым.

[345] Айвазов И. Г. Материалы для исследования русских мистических сект. Вып. 1. Христовщина. Т. 1. С. 44—45.

[346] В конце XIX — начале XX вв. сектантские общины, унаследовавшие именно эту хлыстовскую практику с ее сложными ритуалами и богатым фондом устных эпических сказаний, существовали в Казанской губернии, в частности — в Чистопольском уезде (см.: Руфимский П. Религиозно-нравственное состояние прихожан с. Булдыря // Известия по Казанской епархии. 1891. № 2. С. 45—53; Он же. Из жизни хлыстов села Булдыря // Известия по Казанской епархии. 1891. № 9. С. 275—278; Он же Приводы хлыстов села Булдыря // Известия по Казанской епархии. 1891. № 13. С. 404—409; Он же. Нелепый взгляд хлыстов села Булдыря на некоторые иконы // Известия по Казанской епархии. 1891. № 18. С. 555—554; Урбанский. Религиозный быт хлыстов Казанской губернии // Известия по Казанской епархии. 1903. № 12. С. 459—488; № 13. С. 517—547.

[347] Рождественский Т. С., Успенский М. И. Песни русских сектантов-мистиков. С. 406 (№ 316). Ср. вариант, записанный в 1959 г. в с. Рассказово: Клибанов А. И. Религиозное сектантство и современность. М., 1959. С. 144.

[348] Архив ИРИ РАН. Ф. 1. Р. XII. Оп. 1. № 79 (копии следственных документов из Государственного архива Тамбовской области: Ф. 4. Оп. 54. № 4; Оп. 73. № 13, 77). Л. 21—22.

[349] Там же. Л. 12.

[350] Архив ИРИ РАН. Ф. 1. Р. XII. Оп. 1. № 15. Л. 13. Зап. А. И. Клибанова от 64-летнего постника И. М. Селянского в г. Рассказове Тамбовской обл., июль 1954 г.

[351] См.: Муратов М. В. Песни Нового Израиля // ЖС. 1914. Вып. III—IV. С. 373—394; Бонч-Бруевич В. Д. Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола. Вып. 4. СПб., 1911.

[352] Муратов М. В. Песни Нового Израиля. С. 375.

[353] О “конфессиональной карте” южнорусского сектантства начала XX в. см.: Бондарь С. Д. Секты хлыстов, шалопутов, духовных христиан, Старый и Новый Израиль, субботников и иудействующих. Краткий очерк. Пг., 1916.

[354] Пыпин А. Н. Религиозные движения при Александре I. СПб., 2000. С. 417—418.

[355] См.: Липранди И. О секте Татариновой. С. 50—51; Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Кн. 8. С. 655. Дело об этой секте хранилось в Департаменте общих дел Министерства внутренних дел (РГИА. Ф. 1284. Оп. 209 (1854 г.). № 219). Однако в настоящее время оно значится “выбывшим”. Установить его местонахождение мне не удалось.

[356] Липранди И. О секте Татариновой. С. 50—51.

[357] См.: Высоцкий Н. Г. Хлыст или параноик? (Сектант Василий Радаев) // Русский архив. 1915. № 4. С. 409—426.

[358] Высоцкий Н. Г. Хлыст или параноик? С. 414.

[359] Там же. С. 414—415.

[360] Там же. С. 411.

[361] Там же. С. 412.

[362] Там же. С. 415.

[363] Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники. Изд. 4. Т. I. СПб., 1872. С. 93.

[364] См., например, дело Департамента общих дел “О появлении в Ямбургском уезде секты скакунов и скопцов” (РГИА. Ф. 1284. Оп. 209 (1854 г.). № 44). Ср.: Косоротов Д. О ритуальных повреждениях у скопцов // Русский антропологический журнал. 1903. № 3—4. С. 166—177.

[365] Работы проводились совместно с сотрудниками Эстонского литературного музея (г. Тарту) и Европейского университета в Санкт-Петербурге при содействии пастора Арво Сурво.

Серебренитский К. Тилебухи. Современное хлыстовское учение, распространенное среди православной мордвы-эрзи на востоке Самарской области // Этнос и культура. 1997. № 2-3 (цитирую по интернет-версии: http://samara.friends-partners.ru/infcent/etnos/2-3-1997/etnologij/ister-relig-mifologij/tilebyhi/index.html).

[367] Чувьюров А. А. Гендерные отношения в религиозно-мистических сообществах (на примере коми этноконфессионального движения бурсьыласьяс) // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах. СПб., 2001. С. 76—84.

[368] Пеликан Е. Судебно-медицинские исследования скопчества. С. 2—3 (второй пагинации). Ср. также географические и статистические данные, приведенные М. И. Венюковым: <Венюков М. И.> <Заметка о нынешнем положении и численности последователей скопчества в России>. Журнал заседания Отделения Этнографии РГО. 8. 01. 1873 // Известия РГО. Т. IX. 1873. Отд. I. С. 41—47.

[369] Зеленин Д. К. К истории распространения тайных сект в Прикамском крае // ЭО. 1906. № 1—2. С. 105—108.

[370] РГИА. Ф. 1284. Оп. 197 (1836 г.). № 344.

[371] См.: Сахаров Н. Последнее движение в современном скопчестве // Христианское чтение. 1877. Сентябрь—октябрь. С. 400—447; Забелин А. Движение вперед в секте скопцов // Древняя и новая Россия. 1878. № 2. С. 130—138; Щебальский П. К. Скопческие песни // Русская старина. 1878. Июль. С. 466—474; Гурий (Карпов), епископ Таврический. О скопческом учении, по последним о нем известиям. Симферополь, 1877; Судебное следствие по делу о крестьянах Лисине К. Ф. и других, обвиняемых в распространении скопчества // АГМИР. Ф. 2. Оп. 5/68. № 223; Engelstein L. Castration and the Heavenly Cingdom. P. 89—93.

[372] Судебное следствие по делу о крестьянах Лисине К. Ф. и других... Л. 9 (С. 23).

[373] Там же. Л. 9—9об (с. 23—24).

[374] Там же. Л. 9об—10 (с. 24—25).

[375] Имеется в виду сподвижник Селиванова Александр Иванович Шилов, отождествлявшийся с Иоанном Предтечей. Очевидно, что Лисин считал, что Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов — это одно лицо. Более того, он примешивал сюда и представление об Иоанне Златоусте: из показаний Ковалева явствует, что Лисин “назначал” своих последователей в соответствии с именами трех вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого.

[376] Судебное следствие по делу о крестьянах Лисине К. Ф. и других... Л. 8 (С. 19).

[377] Там же. Л. 22об (С. 58).

[378] Там же. Л. 17 (С. 43).

[379] Там же. Л. 35 (С. 79).

[380] Об истории русского скопчества конца XIX — первых десятилетий XX вв. вообще и о судьбе последователей Лисина  — в частности — см.: Engelstein L. Castration and the Heavenly Cingdom. P. 93—236.

[381] См.: АГМИР. Колл. I. Оп. 6/93. № 1—4; Ф. 2. Оп. 5/68. №№ 223, 261—266 и др.

[382] Судебное следствие по делу о крестьянах Лисине К. Ф. и других... Л. 8аоб (С. 21).

[383] АГМИР. Колл. I. Оп. 6/93. № 2. Л. 5—10. Считаю необходимым привести одновременно и оригинальный текст (с введением современной графики) и его предположительную реконструкцию в соответствии с ритмической и смысловой структурой.

[A1] В примечании замена: 346 вм. 345.

[A2] Замена.

[A3] Замена слова

[A4] Ряд исправлений и добавлений. В примечаниях исправлена ошибка в фамилии: Ильюнина вместо Стоюнина.

[A5] Замена слова